Читать книгу Рассказы - - Страница 9

Привокзальная площадь упиралась в высокий забор, забрызганный грязью проезжающих мимо машин. Его края еле угадывались в сумерках, которые смешались с низкими темными тучами. Зарядивший позавчерашний дождь почти не прерывался ни на минуту. Было тоскливо, как в рассказах Чехова. Хотелось выпить водки, чтобы согреться и скорее лечь спать.

Из-за забора на приехавших оркестрантов с удивлением смотрела кирпичная голова недостроенной водонапорной башни. Это не предвещало ничего хорошего. В городе могло не быть горячей воды. Два раздолбанных автобуса, оскорбляя абсолютный слух маэстро своим дребезжанием, увезли всех в гостиницу.

Жизнь не баловала этих людей. Они никогда не выходили на ярко освещенные сцены. Не знали они, что такое аншлаги, их сердца артистов редко согревались теплом аплодисментов. Но такую гастрольную поездку в жизни их симфонического оркестра трудно было припомнить. Они привыкли к полупустым провинциальным залам, когда на эстраде народу больше, чем в зале. Но чтобы на концерт вообще никто не пришел, такого еще не было. А последний город их этим порадовал. Отменили три концерта подряд. И теперь они приехали в город ничем не отличающийся от того, в котором они провалились с таким треском.

Правда, не они провалились, а провалилась симфоническая музыка, провалилась в тартарары. Кому нужна она в этих забытых всеми городах, которые и городами-то назвать невозможно, да еще в таких, когда картошку собирать надо, а тут тебе с утра до вечера дожди, дожди да дожди? Вот вам и Верди, и Берлиоз, и Петр Ильич Чайковский.

Маэстро было жалко. Он сидел один в проходной комнате за кулисами и пил маленькими глоточками кофе из обжигающей железной крышки термоса, которая раздражала его запахом резиновой пробки. Крахмальная манишка, бабочка, черный фрак, лакированные ботинки, седеющая пышная шевелюра, тонкие нервные пальцы, играющие дирижерской палочкой – все это выглядело так нелепо в неубранной комнате с окурками на полу, с шелковыми фисташкового цвета занавесками на окнах, с одинокой литографией на обшарпанной стене, изображающей кувшин, птицу в клетке и разрезанный пополам лимон.

Все оркестранты уже знали, что концерта опять не будет. Продан только один билет. Знал об этом и маэстро.

Он встал, заткнул раздражающую его всегда пробку, закрутил крышку, поставил термос на подоконник и вышел из комнаты. Его коллеги играли в карты, курили и просто так сидели без всякого занятия в ожидании объявления отмены концерта.

Маэстро прошел в фойе, ловя на себе их сочувственные взгляды. Оркестранты любили его. Они знали, что он еще не подвергся коррозии отчаянного неудачника и, быть может, единственный из них достоин настоящего уважения.

Маэстро подошел к двери, ведущей в зал, и открыл ее. Зал был пуст, оскорбительно пуст, как душа циника. Но сейчас маэстро об этом не сожалел. Ему хотелось увидеть обладателя единственного проданного билета, единственного почитателя симфонической музыки этого города.

– Ну, чего расселся, иди домой! Никакого концерта не будет!

Чей-то старый женский голос прозвучал подтверждением неизбежности под сводом старого пустого зала бывшего кафедрального собора.

– Чудесная акустика! – Звук током ударил маэстро.

Он подошел к другой двери и увидел в амфитеатре мальчика лет десяти или одиннадцати, сидящего в третьем кресле с краю. На него грозно надвигалась скрюченная фигура старухи-уборщицы.

– Тетенька, у меня есть билет!

– Мало ли что у тебя есть! Говорю, концерта не будет!

– Этого не может быть! – сказал мальчик так, что маэстро почувствовал, что этого действительно не может быть. Мальчик вцепился руками в кресло, глаза его выражали одновременно мольбу и надежду.

– Тетенька, я сам видел, что музыканты уже приехали!

– Мало ли что приехали! Ты хошь, чтоб они для тебя одного играли?!

– А разве они для себя играть не будут? – спросил с удивлением мальчик. – Они ведь специально приехали к нам, чтобы был концерт.

И концерт состоялся. Оркестр сыграл всю объявленную в афише программу. Музыканты подхватили порыв своего маэстро и играли так, как не играли уже давно. Они были счастливы, был счастлив и единственный их слушатель – маленький мальчик, одиноко сидевший в амфитеатре пустого зала.

Маэстро стоял у окна вагона и смотрел на тупую плоскость забора. Поезд опять должен был увезти его и музыкантов оркестра в следующий такой же город, где привокзальная площадь, наверное, упирается в такой же унылый забор, где так же льют холодные дожди, где тоже надо скорее собрать в разбухших от черной грязи полях картошку. Было тоскливо, как в рассказах Чехова. Поезд тронулся, поплыл куда-то в угол окна забор, спряталась за угол дома недостроенная водонапорная башня. Маэстро вошел в купе и лег на свою полку. Он думал о том, что, возможно, в следующем городе концерты не отменят, и он когда-нибудь станет руководителем столичного оркестра, и у него в жизни будут еще зарубежные гастроли, но то, что пережил он вчера, больше никогда не повторится. И вряд ли кто-нибудь из дирижеров всего мира может похвастаться таким необыкновенным концертом.

Думал он и о мальчике. Ему хотелось верить в то, что любовь к музыке спасет его от привокзального забора, недостроенной водонапорной башни, холодных дождей, идущих в его городе, и от лежащей вечно допоздна в полях неубранной мокрой картошки.