Читать книгу Рассказы - - Страница 5

Вставать было противно. В комнате холодно, одежда за ночь отсырела, а башмаки не просохли возле быстро остывающего камина. Не хотелось вылезать из согретой собственным теплом постели.

Но он твердо решил для себя еще вчера, что пойдет обязательно посмотреть на беднягу Фрэнсиса, поэтому быстро, словно входя в холодную воду, встал и оделся. Мимоходом у стола опрокинул из оловянной кружки в пересохший рот остатки недопитого вечером эля, положил в засаленный карман камзола кусок сыра, накинул на себя висевший возле двери плащ, надвинул почти на глаза шляпу и вышел из дома.

Туман сразу запеленал его фигуру с головы до пят, сковал движения. Он дотянулся рукой до бугристой стены дома и как слепой пошел вперед, ощупывая рукой ее скользкую поверхность. Время было раннее, стало чуть светать. Прохожих на улице не было. Дорогу он знал хорошо и мог идти хоть с завязанными глазами. Но шел медленно, боясь соскользнуть ногой в сточную канаву.

Через полчаса, когда над головой огромной птицей пролетели ворота Бишопсгейт, послышались писклявые завывания флейты и виноватое покашливание барабана. Он понял, что подошел к месту казни. Туман долго еще не рассеивался, и все собравшиеся молча ждали. Когда же площадь стала очищаться от его надоедливой слепоты, как из небытия возник помост, выстроенный из старых грязных досок, и свежеобструганный столб виселицы.

Фрэнсиса привезли на телеге устланной соломой, такой же рыжей, как и его всклокоченные волосы. Казнь задержалась, и все спешили, кроме бедняги Фрэнсиса. Сопротивляясь он шел к столбу, отчаянно крутил во все стороны головой, пытаясь пламенем своих огненных волос обжечь толкающих его на смерть стражников. Палач с трудом накинул ему на шею веревочную петлю. Фрэнсис истошно орал, но открывшийся под его ногами люк в помосте проглотил его наполовину. Он дернулся смешно несколько раз, как кузнечик, и замолчав повис, уронив голову набок.

Черная стая зевак стала разлетаться по своим гнездам, а вороны, уже давно ждавшие своего часа, гогоча и опережая друг друга, летели со всех сторон к столбу, возле которого ругань стражников смешалась с треском разбираемого помоста.

Надо же было бедняге Фрэнсису ввязываться еще и в такие дела. Мало ему браконьерства и преследований сэра Томаса Люси. Он стоял и смотрел в сторону столба, где на веревке болтался друг его юности.

«А могли бы сейчас стоять две виселицы, если бы я тогда не удрал из Стратфорда!» – промелькнуло в голове.

Сыр пропах канифолью, которая когда-то лежала в кармане. Но он все же жевал его, не замечая этого. От увиденного подташнивало, но из-за голода и выпитого натощак эля сосало под ложечкой. И он ел, шагая по уже ожившим улицам, пытаясь сосредоточиться на одной из мыслей, прыгающих в его голове, как рассыпанный горох по столу. Они исчезали так же незаметно, как возникали, расталкивая и налезая одна на другую. Почему именно сейчас вся эта дребедень приходила ему на память?

Какие-то пьяные ссоры, обрывки рассказов случайных собутыльников и среди этого полное постаревшее лицо Анны, которую он давно не видел.

Пробежали малолетки из театра Блэкфрайерса. Завидев и узнав его, они стали выкрикивать в его сторону всякие гадости и посылать от своих нарочно выпяченных задниц воздушные поцелуи. Даже не взглянув в их сторону, он завернул за угол и вышел на улицу, в глубине которой виднелось округлое здание его театра. Репетиция началась часа два назад, но ему до смерти не хотелось туда идти. Он достал кошелек, отсчитал нужную сумму для оплаты штрафа за опоздание и спрятал деньги в глубокий карман штанов, который доставал почти до колена.

Все равно будет много шума. Так пусть все это будет позже. И он круто повернул назад, направившись к «Русалке», будучи уверенным, что в эту пору не увидит там надоевших ему своими философскими дрязгами ни Бена Джонсона, ни Марстона, ни Деккера.

Если бы его не разбудил трактирщик, он опоздал бы и на спектакль. С трудом подняв лежащую на столе голову и смотря по сторонам, он долго старался понять, где он теперь.

Ему снова приснилось его Анна, с которой они шумно переругивались, и которая надувалась до неимоверных размеров, напоминая бычий пузырь, то исчезая за пределами комнаты, то тут же возникая снова, и все начиналось сначала.

И вдруг он понял, что надо спешить. Не добежав до театра шагов двести, ему пришлось перейти на быстрый шаг. Над театром уже был поднят флаг, дрожащий как последний осиновый лист на ветру, который вот уже столько лет пытался сорвать со стены над входом вывеску, на которой был изображен Геркулес с земным шаром на плечах, золотыми буквами было написано: «Весь мир – лицедейство».

Протиснувшись через толпу желающих побыстрее попасть в театр, он уже не спеша вошел в ворота за сценой. Ричард Бербедж стоял посреди кишащего как муравейник театрального двора. Он стоял так, как будто бы ждал его на этом месте весь день.

– А, мистер сочинитель соизволил прийти, чтобы не сорвать представление. Мы низко кланяемся ему за это! – и Бербедж сплюнул табачную жвачку к его ногам. – Я понимаю, что Вы мистер «Потрясатель копья», хотя и «не без прав», но мы уже давно без терпенья! Да, мы его потеряли, как Вы свою совесть! – Бербедж проорал это так, как не орал даже в «Короле Лире». – И Вы, мистер, дождетесь, что несмотря на ваши пьески, я добьюсь, чтобы вас исключили из пайщиков театра.

На шум прибежал Кемп, попытался все превратить в шутку, но Бербедж так посмотрел в его сторону, что Кемп стих и, словно собака, которая не вовремя подбежала к хозяину, вдруг смутился и поплелся в сторону сцены.

Как из дальнего болота квакнул гонг. Его отдаленный звук не привлек внимания столпившейся перед сценой шумной суетящейся толпы. Два стоящих на коленях плотника еще забивали гвозди в розовые тела свежих досок, которыми они заменили прогнившие, готовые уже было провалиться под ногами актеров. От этого помост запестрел стадом зебр, греющихся на жадном до тепла лондонском солнце, будто бы специально вынырнувшем из-за низких пузатых и грязных облаков, чтобы освещать представление. Оно раскрасило линялым золотым цветом убогую холстину, висящую высоко над всей сценой. Как в пьяной пляске, над ней прыгали черные буквы: «Двенадцатая ночь».

За особую плату на сцену взобрался расфуфыренный провинциальный франт, похожий на сладкий пирог, разукрашенный глазированными яблоками и виноградом. Он уселся на раскладной стульчик вблизи от музыкантов, равнодушно смотрящих перед собой и будто бы ничего не видящих. И вдруг они как бы проснулись, и все разом заиграли. Звуки их флейт и виол стали заглушать еще не успокоившихся зрителей.

Он вышел на сцену в красном костюме из бархата и атласа и как всегда испытал страх. Захотелось повернуться и убежать прочь от этих бесстыжих глаз, смотрящих ему прямо в лицо, обмазанное мукой. И снова он преодолел это сосущее изнутри чувство, вечно унижающее его актерское достоинство перед самим собой. Он сделал несколько шагов к краю сцены, поклонился публике, нашел взглядом графа Рэтленда и склонился перед ним грациознее, чем поникший цветок. Выдержав паузу, он разогнулся, сложил чуть заметно трясущиеся руки на сердце и начал читать первый монолог Орсино о силе любви.

Долгий спор о вершинах мастерства лицедейства со «Слугами Адмирала» в «Русалке» кончился для него плохо. Под левым глазом стоял синяк, и все тело ныло от побоев. Он так набрался за помин грешной души бедняги Фрэнсиса, что не мог толком за себя постоять.

С трудом добравшись до дома, не снимая плаща, поскольку в комнате было очень холодно, он попытался побыстрее разжечь камин и упал около него в кресло с надеждой отогреть свое избитое тело. Глядя на никогда не повторяющийся рисунок пламени, он следил за его дерганым движением и ему казалось, что он видит в нем дрыгающегося в предсмертных мучениях беднягу Фрэнсиса.

Эти видения перешли в тяжелый сон, и он уже спал, когда в дверь тихонько постучали. Он не видел, как в комнату вошел закутанный в черный плащ высокий человек, лица которого почти не было видно. И только длинная шпага своим концом вылезала из-под плаща почти у самого пола.

Пришедший держал себя уверенно, по всему было видно, что он не первый раз в этом доме. Не интересуясь ничем вокруг, подойдя к спящему, он небрежно окинул его быстрым взглядом. Синяк под глазом вызвал у него улыбку. Он хотел было разбудить его, но раздумал, положив ему на колени увесистый свиток бумаг, аккуратно перевязанный широким куском хорошо выделанной кожи, на которой тиснеными золотыми буквами было написано: «Гамлет, принц Датский».

После этого он так же бесшумно исчез, как и появился. Выйдя на улицу, незнакомец сел в стоящую рядом с домом старую, заляпанную грязью карету, которая с грохотом покатилась по уже пустым, давно спящим улицам Лондона. И никому из встретивших ее не могло бы прийти в голову, что в этой раздолбленной карете едет граф Рэтленд.

Переписав пьесу своей дрожащей рукой, актер Вильям Шекспир отнес ее через месяц в свой театр, за что получил семь фунтов стерлингов.