Читать книгу Рассказы - - Страница 6

– Как Ваша фамилия?

– Моя?

– Разумеется, Ваша.

– Кулебякин. Григорий.

– Что будете читать?

– Монолог короля Лира.

– А Вы уверены, что правильно выбрали себе литературный материал для экзамена? Может, Вы прочтете что-нибудь другое?

– Нет. Монолог короля Лира.

– Ну, как знаете, дело Ваше. Читайте.

Кулебякин начинает читать. Голос у него высокий, срывающийся. Внешность невыразительная, незапоминающаяся. Его не хочется слушать, на него неприятно смотреть.

– Спасибо, достаточно. Вы свободны. Кто следующий?

Жизнь Кулебякина не сложилась. Он не стал актером, потому что не мог им стать. Определенной профессии он не получил, снимался в массовках на киностудиях, пробовал играть в Народном театре, но роли, на которые претендовал, отдавали другим. Над ним посмеивались, он озлобился. Да Кулебякин и не был добрым. Детство его было отвратительным. Отца он не помнил. Мать лишили материнства – она была алкоголичка, воровала. Его отдали в интернат, где он жил одиноко и плохо.

Как-то по телевизору увидел Гриша кинокартину «Король Лир», которая потрясла его воображение. Особенно актер Ярвет, играющий роль Лира. Почему именно эта картина? Почему именно этот актер? Как это все можно объяснить? Никак, но только в голове Гриши, как червь в молодом грибе, родилась мысль стать актером. Он ни разу не был в театре, даже не представлял себе, что это такое, никогда не выступал в самодеятельных спектаклях, в классе плохо читал вслух, когда его вызывали к доске и был застенчив. Но в тот день от твердо себе сказал: «Я буду актером! И обязательно сыграю короля Лира!» И эта нелепая детская идея повлияла на всю его жизнь.

Как и у короля Лира, у Кулебякина было три дочери, все от разных женщин, с которыми он никогда не жил под одной крышей. Женщины не считали его мужем, дочери – своим отцом. Семьи у него не было. Он остался одинок, как и был в детстве. С утра до вечера он проводил все свое время на студиях или на съемках на натуре. Это давало ему возможность очень плохо существовать, но быть занятым делом почти весь день.

Сначала он надеялся, что кто-нибудь из режиссеров обратит на него внимание и предложат ему роль, надоедал ассистентам по подбору актеров, но из этого ничего не выходило, кроме как: «Эй Вы, в шляпе, я Вам говорю, товарищ в серой шляпе, куда Вы так рано проходите? Вы должны идти вон за той толстой женщиной в красном платке, а Вы выходите раньше и перекрываете нам актера!»

Эти вечные неучтивые оговорки режиссеров бесили Кулебякина. В это время он весь кипел, потому что ему казалось, да нет, он был в этом глубоко убежден, что все идет не так. Он бы, Кулебякин, весь этот эпизод сыграл не так. Этот Кашпур и Катин-Ярцев ничего не понимают! Вот он сейчас подойдет и покажет, как надо это играть. Но все оставалось на своих местах – и ничего непонимающий режиссер, и неправильно играющие Кашпур и Катин-Ярцев, а он сам по команде «Начали!» шел за толстой женщиной в красном платке.

Весной Кулебякин простудился на натурных съемках и долго болел воспалением легких. Своим здоровьем он не мог похвастаться с детства, а после такой длительной тяжелой болезни врачи предложили ему оформить инвалидность. Но самое главное, что теперь, приезжая на студию, он с трудом выдерживал весь съемочный день. Воспаление легких дало осложнение на сердце. Сосед помог устроиться Кулебякину сторожем на законсервированную стройку. Жизнь стала до жути скучной, но спокойной.

Крупный московский завод строил себе Дворец культуры. Здание в некоторых местах уже подвели под крышу, но несмотря на это стройку приостановили, видимо, из-за нехватки средств. И вот уже несколько лет нога строителя не ступала на территорию стройки. Подъемные краны проржавели, строительные леса стали разрушаться, а наваленные вокруг материалы постепенно растаскивали.

Теперь Кулебякин должен был все это охранять, будучи сменным сторожем. А к осени, когда его напарник уволился, он стал дежурить круглосуточно, перебравшись в сторожку из своей коммуналки на постоянное жительство. Жизнь в сторожке его устраивала больше. Он не тратил время и силы на дорогу, при сторожке была кухня и еще маленькая комната, где жили собаки. Их было то три, то четыре, иногда даже шесть. Все они были приблудные и исчезали так же неожиданно, как и появлялись. Кулебякин выбрал из них трех сук, приручил и назвал: Гонерилья, Рогана, Корделия. Собаки ходили за ним и помогали сторожить, облаивая нарушителей. Он заботился о них и кормил, хотя и другим собакам тоже что-то перепадало.

Негласными хозяевами территории стройки были местные алкоголики. Они пролезали через проделанные дыры в заборе, который к праздникам ремонтировали и обязательно красили. У каждой компании было свое законное место. Залезало много и случайных выпивох. Их Кулебякин гонял беспощадно. С коренными алкоголиками у него сложились на редкость простые отношения – он их не замечает, а они не безобразничают. Как только они начинали нарушать этот негласный закон, появлялся Кулебякин со своими собаками, и расшумевшиеся гуляки вынуждены были убираться. Все знали, что кроме собак в сторожке у сторожа есть телефон, может и милицию вызвать. К последней мере Кулебякин не прибегал, и пьяницы относились к нему по-доброму, каждый раз стараясь завлечь его в свою компанию. Но Кулебякин не принимал их приглашений и старался с ними встречаться как можно меньше.

Правда, с одним алкоголиком он даже вроде бы подружился, если их общение можно было назвать дружбой. Своего знакомого Кулебякин прозвал Фирсом. Он и в самом деле походил на чеховского персонажа. Выпивал Фирс во всех компаниях, быстро пьянел, и собутыльники всегда оставляли его одного, оставляли не нарочно – просто про него все забывали. А он лежал где-нибудь скрюченный под деревом или в недостроенном здании, и Кулебякин, найдя старика при обходе территории, тащил его к себе в сторожку. Друзья-алкоголики не знали, кем был Фирс раньше, а сам он об этом не рассказывал. По его стертой пьяной внешности судить было трудно, он вечно был с ссадиной на лице, немытый, плохо и неряшливо одетый. Но в малые часы трезвости старик проявлял такие проблески эрудиции, что Кулебякин иной раз и понять не мог, о чем это Фирс пытается рассказать своему не очень образованному приятелю, а увидев глупость создавшегося положения, Фирс, как бы извиняясь за свою бестактность, начинал говорить глупости, достойные его компании и пошатываясь уходил, чтобы снова где-нибудь напиться.

И вот настал день, к которому Кулебякин готовился можно сказать всю жизнь. Утро было серое, холодное. Оно не спеша уступило место такому же хмурому дню. Кулебякин проснулся очень рано и, сидя в своей сторожке, смотрел в окно, из которого ему была видна вся охраняемая им территория, посреди которой темной громадой возвышался недостроенный Дворец культуры.

Пошел снег, первый в этом году. Сначала он смешивался с грязью, но через какое-то время он осилил ее и покрыл толстым слоем. Не вставая со своего места и как будто бы не шевелясь, просидел так Кулебякин весь день, глядя в окно. В половине седьмого зазвонил будильник. Кулебякин дал ему отзвенеть до конца завода, встал, оделся и вышел на улицу. Было уже почти темно. Он пошел в сторону недостроенного здания. Впервые за все время своей службы сторожем он не посмотрел, идут ли за ним его собаки. Выпавший снег лежал на земле, еще не тронутый ничьими следами. Глядя на него, Кулебякин сказал себе: «Я спокоен! Я очень уверен в себе!»

Войдя по полусгнившей деревянной лестнице-времянке в длинный неоштукатуренный коридор, он пошел вглубь здания. Изредка ему под ноги попадались валяющиеся на полу старые битые кирпичи, они с грохотом, увеличенным эхом большого недостроенного помещения, отскакивали в стороны, но эхо затихало, и Кулебякин ничего уже вокруг не слышал, кроме ровного звука своих шагов. У какой-то темной стены, не освещенной даже бледным светом улицы, Кулебякин на ощупь нашел проржавевший ящик и с визгливым железным скрипом открыл его. Затем чиркнул спичой и уверенным движением руки включил все рубильники, находящиеся внутри ящика. Где-то совсем рядом вспыхнул яркий свет, и через продырявленные в стенах оконные и дверные проемы он проник внутрь полуразвалившихся комнат, коридоров, фойе. Все выглядело так, как на гравюрах Пиранези, о котором ему рассказывал Фирс. Кулебякин остался очень доволен увиденным. Да, именно так ему все это представлялось уже много лет. Он двинулся навстречу яркому свету и вышел на сцену недостроенного зала, у которого не было крыши и пол был бел от снега. Перед сценой, как беззубый рот улыбающейся греческой маски, чернела оркестровая яма. Партер не имел пола и походил на провалившуюся арену Колизея. Бетонные плиты, положенные одна выше другой, обозначали амфитеатр зала. На них тоже лежал снег, который от порывов ветра срывался и с завихрениями летел в сторону сцены. Прожектора, укрепленные на строительных вышках, освещали все это странное пространство, которое было создано случаем для сегодняшнего дня.

Кулебякин сделал шаг в сторону зала и начал:

– Вильям Шекспир. «Король Лир». Трагедия в пяти актах. Место действия – Британия. Сцена первая. Тронный зал во дворце короля Лира. Входят Кент, Глостер и Эдмунд.

Голос Кулебякина звучит ровно, звучит необыкновенно. Он не узнает свой голос, он не чувствует больше самого себя. Он играет великую трагедию, играет один за всех, сцену за сценой, играет час, другой. Он произносит монолог короля Лира, доигрывает последнюю сцену и, повернувшись спиной к зрительному залу, кричит уже почти охрипшим голосом:

– Все уходят под звуки похоронного марша!

Спектакль окончен. Кулебякин воображает, как за ним опускается тяжелый занавес, и вдруг он слышит аплодисменты! Он не верит своим ушам! Настоящие аплодисменты! Не поворачиваясь к зрительному залу, Кулебякин бежит по длинному коридору. За ним с радостным лаем бегут собаки. Они в первый раз видят своего хозяина таким. Он самый счастливый человек на свете. Вбегая в свою сторожку, он падает лицом вниз на кровать и лежит так без движений. Он устал, устал за всю свою жизнь. «Аплодисменты!» – думает он сквозь уже надвигающийся на него сон. – «Нет, их не могло быть. Это напуганные моим голосом птицы хлопали крыльями, а мне казалось, что это аплодисменты. Хотя ведь я отчетливо слышал “Браво!”, кто-то кричал, я слышал…»

Кулебякин засыпает с улыбкой. Он засыпает, чтобы не проснуться на утро, не проснуться уже никогда.

Комья замерзшей земли стучат о доски спущенного в могилу гроба. Они стучат глухо, как барабаны за кулисами сцены.

«Все уходят под звуки похоронного марша!» У могилы Кулебякина – трезвый Фирс и трое полупьяных могильщиков, остервенело кидающих в могилу землю. Холодно. Они спешат. Фирс стоит, смотрит на скрывающийся под комковатой землей гроб и хлопает, как в театре. Могильщики прекращают кидать землю.

– Старик, ты что, рехнулся?!

– Это прощальные аплодисменты великому актеру! Есть такой обычай. Григорий – великий актер! Я многое видел в своей жизни, но то что я увидел позавчера!.. Это необъяснимое чудо русской сцены! Как жаль, что оно умрет вместе со мной, ведь кроме меня этого никто не видел.