Читать книгу Лихолесье. Горький мёд, чёрная зависть - - Страница 3

Ярмарка в Лихолесье гудела, точно растревоженный улей. Несмотря на зловещий туман и пугающие слухи, люди тянулись к шуму. Площадь пестрела лотками с разными товарами, а над всем этим плыл густой аромат жареного мяса, свежего липового меда и тяжелый, жирный запах мокрой овечьей шерсти – на возах лежали горы свежего руна, напитавшегося утренней влагой.

Варвара в лучшем сарафане продиралась сквозь толпу, высоко задрав подбородок. Она то и дело поправляла бусы и стреляла глазами по сторонам, высматривая «грозную дружину». Каждый раз, когда мимо проезжал всадник, она выпячивала грудь и принимала томный вид, но всадники оказывались то зажиточными соседями, то пьяными мужиками на телегах. От злости она то и дело шипела на деревенских девок, локтями прокладывая себе путь к прилавку с заморскими сластями.

Настя же про сестру забыла сразу. Стоило гармонисту растянуть мехи, как смурные думы улетучились. В красном сарафане она кружилась в самой гуще хоровода, смеясь и подхватывая подруг под руки. Её голос, звонкий и чистый, взлетал над площадью, перекрывая гомон торговцев. И в этом вихре танцев и песен мир снова казался добрым, ясным и безопасным.

Всеволод стоял в тени старой торговой лавки, кутаясь в простой, но добротный кафтан темного сукна. Он оставил коня и дружину за версту от Лихолесья, желая своими глазами, без княжеского пафоса, увидеть, чем дышит окраина его земель. Цель его была сурова: он искал добрых молодцев, тех, в чьих жилах течет не только кровь, но и сталь. Ему нужны были воины, способные не дрогнуть и посмотреть прямо в пустые глазницы оживших мертвецов, когда придет час битвы.

Он медленно обводил взглядом толпу, оценивая широту плеч парней и твердость их рук, высматривая тех, кто не спрячет глаз перед страхом. Всеволод ожидал увидеть здесь уныние, запертые на засовы ставни и бледные от ужаса лица селян, смирившихся с концом.

Но его взгляд внезапно споткнулся и замер. Он увидел её. Золотоволосая девчонка плясала в самом центре круга так самозабвенно, будто завтрашнего дня и вовсе не существовало. В мире, который задыхался от предчувствия беды, её радость казалась почти вызывающей, невозможной. Она не просто танцевала – она сияла. В её смеющихся глазах плескалось живое, горячее солнце, которого в это пасмурное утро так не хватало на сером небе. Всеволод, привыкший к холодному блеску доспехов и мрачным думам о судьбе княжества, был поражен этой искренней беззаботностью. На миг он забыл о наборе войска, о мертвецах и о долге – всё его внимание было приковано к этому живому пламени в красном сарафане.

Когда хоровод рассыпался, Настя, раскрасневшаяся и тяжело дышащая, отошла к лавке с пирогами, смахивая тыльной стороной ладони капли пота со лба. Она вдруг наткнулась взглядом на незнакомца. Тот стоял неподвижно, сложив руки на груди, и смотрел на неё слишком пристально – так в их деревне не смотрели.

Игривое настроение, разогретое танцем, еще не отпустило Настю. Она подбоченилась, лукаво прищурилась и шагнула прямо к нему:

– Чего стоишь, добрый молодец, ровно мешок с мукой, к земле приставленный? – голос её прозвучал звонко, заставив случайных прохожих обернуться. – Аль ноги к земле приросли, или песня моя не по нраву?

Всеволод на мгновение оторопел. Он, привыкший к почтительным поклонам и взвешенным словам бояр, не сразу нашелся, что сказать этой дерзкой девчонке.

– Песня хороша, – ответил он, стараясь говорить проще. – Да только дивлюсь я: кругом бедой пахнет, а ты скачешь, как коза по весеннему лугу. Неужто не боишься?

Настя звонко рассмеялась, ничуть не смутившись его серьезности.

– Так беда-то – она там, за лесом пускай сидит! А радость – вот она, здесь!

Она внезапно сжала пальцы в маленький, крепкий кулачок и лукаво повертела им прямо перед самым носом Всеволода, так близко, что он почувствовал тонкий запах полевых цветов и ярмарочного хлеба.

– Видишь? В кулаке её держу, и никуда она от меня не денется! – Она подмигнула ему.

– Я – Настасья, старосты дочь. А ты чьих будешь? – она пытливо склонила голову набок. – Уж больно кафтан у тебя гладкий, не нашего прихода, да и говор больно правильный, городской.

Всеволод помедлил. Назовись он сейчас князем – и эта искра, только что вспыхнувшая между ними, тут же погаснет, сменится на чинный страх да низкие поклоны. А ему до боли в груди хотелось еще хоть немного побыть просто человеком.

– Иваном меня звать, – быстро нашелся он, стараясь придать голосу простоты. – Купец я. Обоз мой за околицей встал – у телеги тяжелой ось лопнула, да кони притомились. Вот, пока люди мои колесо чинят да перепрягают, решил я на ярмарку вашу заглянуть. Посмотреть охота, чем люди живут в этих краях, какой мед едят да какие песни поют.

Настя окинула его придирчивым взглядом, задержавшись на осанке и крепких плечах. Она хитро прищурилась, и в уголках её губ заиграла усмешка:

– Купец, значит? Что-то походка у тебя больно важная, Иван-купец. Будто не ты за обозом идешь, а обоз за тобой по пятам кланяется.

– Угадала, Настасья, – усмехнулся он, принимая игру. —А походка такая, потому что товар у меня дорогой, глаз да глаз нужен.

– Смотри, Иван, у нас в Лихолесье народ простой – за такую спесь быстро в крапиву посадят!

– Спесь? – Всеволод искренне рассмеялся. – А сама-то? Плясать пляшешь, а за собой не следишь. Нос-то, Настасья, в муке испачкала, пироги, видать, больно вкусные были?

Настя вскинула руку к лицу, пытаясь оттереть нос, и лишь размазала белое пятно по щеке, отчего стала выглядеть еще смешнее.

– Ах так?! Ну погоди, «купец»! – она шутливо замахнулась на него, но Всеволод ловко увернулся.

Поддразнивая друг друга, они и не заметили, как ушли с ярмарки, оставили позади гомон торговых рядов, запах жареного мяса и назойливый аромат мокрой шерсти. Голоса гармонистов стали тише, сменившись мерным шелестом речной воды. Тропинка сама вывела их к берегу ручья, где ивы плакучие склоняли свои косы к самой воде, скрывая гуляющих от посторонних глаз.

Настя вдруг остановилась у самой кромки воды и, обернувшись к лесу, что стоял на другом берегу – темный, плотный, почти непроницаемый – лукаво улыбнулась:

– А знаешь, Иван, почему нашу деревню Лихолесьем кличут? Только это тайна, чур, не болтать!

Всеволод наклонился ближе, заинтригованный.

– Старики говорят, – зашептала она, – что в давние поры, здесь Лихо одноглазое жило и горе людское собирало. Один парень из наших решил его обмануть – заманил в чащу, да и заговорил песнями. Лихо так заслушалось, что в дерево вросло, а лес вокруг него стал «Лихим». С тех пор у нас повелось: если беда идет – надо петь и смеяться громче всех. Лихо смеха боится, оно от него каменеет!

Она звонко рассмеялась, глядя на его серьезное лицо, но смех её быстро увял. Настя посерьезнела, и в её глазах отразилась тень того самого тумана, что дежурил у границ деревни.

– Это сказки всё, – тихо добавила она, глядя вглубь чащи. – На самом деле Лихолесье наше потому такое, что стоит оно у края леса Лихого. Бесконечный он, Иван. Говорят, землю вокруг огибает. Люди там пропадают… Уйдет охотник за птицей или грибник за первым боровиком – и не вернется. Лес будто дышит, тропинки путает. Батюшка говорит, что в глубине чащи время замирает, и тот, кто туда вошел, уже не принадлежит миру живых.

– Но ты ведь не боишься? – скорее утвердительно сказал он, чем спросил.

– Рядом с тобой – почему-то нет, – честно призналась Настя, снова вскинув на него сияющий взгляд. – Уж больно ты… не похож на купца со сломанной осью. Слишком крепко на земле стоишь.

– Да и руки у тебя… – она на мгновение коснулась его пальцев своими, – не весы они держали, а что-то потяжелее.

Она хотела сделать шаг назад, продолжая поддразнивать его, но заросший мхом береговой камень коварно ушел из-под ноги. Настя охнула, взмахнув руками, и неминуемо рухнула бы в холодную воду, если бы Всеволод не среагировал мгновенно.

Он рванулся вперед и подхватил её, крепко прижав к себе, спасая от падения. Одна его рука властно легла ей на талию, другая – широкая и тяжелая – поддержала за плечо. На мгновение мир вокруг замер, а время растянулось, точно липовый мед.

Настя, затаив дыхание, оказалась так близко к нему, что чувства её обострились до предела. От его кафтана исходил густой, манящий запах, в котором не было ни капли рыночной суеты. Это был запах настоящего мужчины, вольного и сильного: свежесть предрассветного леса, терпкая горечь опавшей дубовой листвы и едва уловимый, холодный привкус закаленной стали, смешанный с запахом дорогой кожи. Так пахнет не тот, кто считает монеты в лавке, а тот, чья жизнь полна движения, опасностей и ночных костров под высоким небом.

Она подняла на него взгляд и на мгновение забыла, как дышать. В его серьезных глазах она увидела не просто искры интереса, а глубокую, властную синеву предгрозового неба. В этом взгляде была такая мощь и такая затаенная нежность, что сердце Насти пропустило удар – не от испуга перед незнакомцем, а от чего-то нового, пугающего и невыносимо сладкого.

Всеволод не спешил выпускать девушку. Он смотрел на её приоткрытые губы и в этот миг княжеский долг казался чем-то бесконечно далеким и неважным.

Но Настя, опомнившись первая, лукаво прищурилась. Напряжение момента было для нее слишком непривычным, и она поспешила разбить его своим озорством.

– Гляди-ка, совсем заважничал, «Иван-купец»! – она звонко рассмеялась и, внезапно освободив руку, быстро щелкнула его по кончику носа. – Не хмурься, а то в дерево врастешь, как то самое Лихо!

Пользуясь его секундным замешательством, она вывернулась из его рук и со смехом бросилась прочь. Настя не стала обходить заводь – она пробежала прямо по мелководью. Её праздничные кожаные постойки гулко заплескали по воде, выбивая тысячи хрустальных брызг. Солнце, пробиваясь сквозь листву ив, дробилось в этих каплях, и казалось, будто за девушкой тянется шлейф из живых искр. Она бежала легко, взметая фонтаны воды, и её смех колокольчиком рассыпался над ручьем.

Всеволод стоял на берегу, касаясь пальцами кончика носа, и не мог отвести взгляд. Эта девчонка была самой жизнью – неуловимой, яркой и бесстрашной. Он уже готов был сам шагнуть в воду вслед за ней, но в этот момент тишину берега прорезал надрывный крик:

– Настька! Настя-а-а!

Из прибрежных зарослей орешника, запыхавшись и спотыкаясь о коряги, выскочила Малаша. Вид у неё был встрепанный: платок съехал на плечи, а в глазах застыл испуг. Увидев Настю, стоящую в воде, и незнакомого статного мужчину на берегу, Малаша на миг запнулась, жадно округлив глаза, но тут же затараторила, захлебываясь словами:

– Настька, беда! Беги скорее, тятя твой на площади мечется, тебя кличет так, что волы пугаются! Говорит, Варварка ему в уши напела, что ты с возами чужими укатила или в лесу сгинула. Злой он, Насть, ровно медведь после спячки! Велел немедля тебя из-под земли достать!

Настя мгновенно замерла, и искры вокруг неё погасли. Она испуганно охнула, быстро выходя на берег и пытаясь на ходу отряхнуть мокрые ноги. Праздничное озорство сменилось привычной тревогой перед тяжелым отцовским нравом.

Она обернулась к Всеволоду. Лицо её раскраснелось, прядь волос выбилась из косы, а в глазах мелькнула горькая обида на прерванную радость.

– Мне пора… – быстро шепнула она, озираясь на нетерпеливую Малашу. – Батюшка дважды не кличет.

– Завтра, – коротко и твердо произнес Всеволод, делая шаг к ней. Он не просил, он приказывал судьбе. – Завтра, когда солнце только начнет золотить верхушки сосен, приходи к старому дубу на западной тропе. Где ручей начало берет. Придешь?

Настя на мгновение задержала взгляд на его лице, будто запоминая каждую черточку, и решительно кивнула.

– Приду, Иван. На рассвете буду.

– Настька, да идем же! – Малаша схватила её за руку и потянула в сторону деревни.

Всеволод долго стоял у воды, провожая взглядом красное пятно её сарафана, пока оно совсем не исчезло в зелени. На душе было странно: он приехал сюда, чтобы искать воинов, готовых встретить с ним смерть, а нашел единственную причину, по которой хотел бы жить вечно.