Читать книгу Лихолесье. Горький мёд, чёрная зависть - - Страница 4

Следующие три дня стали для них временем, украденным у самой вечности. Настя просыпалась, когда Лихолесье еще видело последние сны, а над избами стелился прозрачный молочный туман. Пока в горнице раздавался громкий храп отца, Настя бесшумно проскальзывала в сени, подхватывала корзину и уходила в сторону леса.

Они встречались у старого дуба, но не оставались там. Настя уводила Ивана глубже по тропе, туда, где извилистый ручей петлял между поросшими мхом валунами. Здесь, под защитой вековых деревьев, она не боялась, что их голоса долетят до чужих ушей. Здесь мир принадлежал только им двоим.

Но не думайте, что они занимались там чём-то недозволенным. Они только узнавали друг друга, допуская только забавные почти ребяческие неловкости. Так, Всеволод помогал собирать Насте полезные травы и этот сбор превратился в сплошное озорство. Князь, чьи руки привыкли к тяжести меча и кожаным поводьям, выглядел на поляне на редкость нелепо. Он искренне пытался помочь, но то и дело приносил охапки сорняков.

– Гляди, не то берешь! – Настя звонко рассмеялась, отбирая у него пучок колючего репейника. – Это ж только на корм скотине, да и та морду воротит. А нам зверобой надобен. Гляди: стебель твердый, цветки золотом горят. Он от тысячи недугов спасает.

Всеволод послушно наклонился, раздвигая траву своими сильными ладонями.

– А этот? – он вытянул стебель с мелкими цветами. – Синий, как твои глаза, когда ты сердишься.

Настя приняла цветок, и её пальцы на мгновение коснулись его холодных от росы рук. Она посерьезнела, глядя на растение.

– Это синюха. Она от смури душевной хороша. Старики говорят: если камень на сердце такой, что дышать не дает, надо отвар пить. Хотя я думаю, Иван, никакая трава тут не поможет. Чтобы камень не тяжел был, им поделиться надо с кем-то. Вдвоем-то его легче нести.

Она посмотрела ему прямо в глаза – так открыто и доверительно, что Всеволод почувствовал, как внутри него всё сжалось. Камень его правды – тяжелый, княжеский, облитый кровью и долгом – в этот миг едва не сорвался с губ. Он хотел сказать: «Не Иван я, Варвара… ", но промолчал. Страх, которого он не знал на поле боя, сковал его сейчас, испугавшись, что, узнав правду, Настя тут же обозлится, увидит в нем чужака, обманщика, который играл с ней и её чувствами. Он побоялся потерять этот свет в её глазах.

– У каждого свои камни, Настенька, – тихо ответил он, отводя взгляд. "Придет время, и я своим поделюсь. Обещаю.", договорил он у себя в голове.

Но пока они делили тишину рассвета, Варвара в доме старосты не находила себе места. Злоба выжигала её изнутри. Она видела, как Настя возвращается с этих прогулок – сияющая, с растрёпанной косой, забыв про не доенную корову и нетопленую печь. «Работа стоит, а она хвостом метет», – шипела старшая сестра.

На четвертый день Варвара проснулась раньше. Она лежала неподвижно, затаив дыхание, делая вид, что спит глубоким сном. Как только дверь за Настей тихо скрипнула, Варвара вскочила, набросила платок и тенью скользнула следом.

Она пряталась в густом орешнике, задыхаясь от ненависти, когда увидела их у ручья. Иван бережно поправил выбившуюся прядь у Насти на лбу, а она в ответ прижалась щекой к его широкой ладони.

Варвара не стала смотреть дальше. Она развернулась и со всех ног бросилась к деревне и влетела в избу так, что едва не сорвав дверь с петель.

– Тятя! – завопила она, будя отца. – Гляди, кого вырастил! Настька-то твоя любимая по кустам валяется! С мужиком перехожим милуется, честь рода в грязи топит! Я всё видела! Срамота на всё Лихолесье!

Василий, староста, почернел лицом. Суровый и скорый на расправу, он не терпел позора. Когда Настя вошла в ворота, сияя как утреннее солнце, он встретил её у крыльца.

– Батюшка? – она замерла, видя в его руках тяжелую хворостину.

– Молчи, бесстыдница! – гаркнул он. – Варвара правду открыла. С кем гуляла?! Кто честь твою топтал?!

– Батюшка, не было ничего! Мы только говорили… – Настя упала на колени, роняя корзину с травами.

– Долго я тебя баловал, – Василий схватил её за плечо, встряхивая. – Думал, девка умная, а ты… Надо было плетями уму-разуму учить с малых лет! Позор на мою седую голову!

Варвара стояла на крыльце, скрестив руки на груди. На её губах блуждала торжествующая, змеиная улыбка. Она видела слезы сестры и наслаждалась: наконец-то Настька получила свое.

– В клеть её! – приказал отец. – Под замок! И чтоб носа на улицу не смела высунуть, пока дурь из головы не выветрится.

Настю заперли в чулане, но она не билась в дверь и не лила слез, а сидела на лавке и молча смотрела на узкую полоску света, пробивавшуюся сквозь оконце. Полдень только миновал, но для Насти время замерло.

Василий хоть и был крут нравом, но руку на любимую дочь не поднял. Сказал лишь, глядя в сторону: «Сиди, Настасья. Поразмысли, как честь рода выше девичьих прихотей ставить». Он любил её, потому и запер – хотел уберечь от позора, который уже вовсю разносила по селу Варвара.

Настя знала: сейчас оправдываться бесполезно. Отец должен остыть. Только гордость жгла сердце: как он мог поверить ядовитым речам сестры, а не ей? Когда мать принесла обед, Настя к нему даже не притронулась. В горле стоял ком, но больше всего её мучила мысль о завтрашнем рассвете. Иван будет ждать у дуба. Он решит, что она побоялась, что бросила его… и уедет, так и не узнав, что её сердце рвется к нему.

На следующее утро, когда туман еще окутывал корни старого луба, Всеволод уже был на месте. Это его последний рассвет в Лихолесье – гонцы из Полесского требовали его немедленного возвращения. Князь мерил поляну шагами, и в его душе шла битва страшнее той, что ждала его на поле боя.

Всеволод сжимал в руке перстень с бирюзой. Сегодня он должен был сказать ей всё. Сказать, что он не «Иван-купец», а князь Всеволод Полесский. Что его жизнь – это не вольные ярмарочные гулянья, а высокий бревенчатый терем, пропахший воском и оружейным маслом, где за каждым углом стоят дружинники, а каждое слово взвешивается боярами на весах выгоды. Его удел – это суровый звон мечей и вечный долг перед землей, который не оставляет места для простых радостей.

– Поймет ли? – шептал он, глядя на пустую тропу. – Не оттолкнет ли? Для неё я – вольный парень, с которым легко смеяться у ручья. А Князь… Князь – это долг, это чужая кровь на руках. Вдруг она посмотрит на меня с тем же страхом, с каким люди смотрят на моих дружинников?

Сердце колотилось от несвойственного ему волнения. Он боялся её отказа больше, чем смерти. Но минута шла за минутой, солнце поднималось всё выше, золотя верхушки сосен, а тропа оставалась пустой. Настя не пришла.

Когда ожидание стало невыносимым, он, накинув капюшон, решительно направился в деревню.

На базаре у воза с сеном Всеволод выхватил из толпы Малашу, девку, что прибегала как-то раз за Настей.

– Где Настя? – глухо спросил он.

Малаша вскрикнула, узнав его, и испуганно оглянулась.

– Ой, Иван… беда! Варвара подсмотрела за вами, всё отцу донесла, да еще и приврала втрое. Закрыл её Василий в клети, под замок посадил. Кричал на всё село, что плетями выпорет, если еще раз о тебе услышит. Матушка плачет, а отец и слушать ничего не хочет – говорит, опозорена дочь, нет ей больше веры.

Узнав о том, что Настя под замком, и о том, как Варвара очернила её перед отцом, он изменился в лице. Та нежность, что жила в нем последние дни, мгновенно сменилась ледяной яростью Князя.

– Значит, честью её торговать вздумали? – процедил он, и Малаша невольно отпрянула от его взгляда.

Всеволод не стал врываться к старосте в купеческом платье. Он понимал: чтобы забрать Настю и смыть позор, ему нужна не просьба, а власть. Дорога до лагеря дружины заняла несколько часов – пока он добирался, гнев только креп в нем.

– Седлайте коней! – гаркнул он, едва ступив на стоянку. – Десять лучших в седло! Плащи княжеские надеть, мечи в ножнах держать, но, чтобы блеск стали издалека виден, был!

Подготовка шла споро, но вечер уже неумолимо приближался. Всеволод сам крепил попруги, его движения были резкими и точными. Он облачился в тонкую кольчугу, набросил на плечи алый плащ с меховой оторочкой – знак своей власти. Он хотел явиться в Лихолесье так, чтобы ни у кого не возникло сомнения: перед ними хозяин этой земли.

Когда отряд наконец выехал на тракт, солнце уже коснулось горизонта. Небо окрасилось в тревожный багрянец, тени стали длинными и острыми. Всеволод гнал коня, надеясь успеть до темноты.