Читать книгу Шёпот портрета - - Страница 2

Дорога к усадьбе Волковых вилась вдоль облетевшего соснового бора. Асфальт сменился укатанной гравийкой, а та, в конце концов, превратилась в две колеи, меж которых пробивалась пожухлая трава. Вера ехала медленно, стараясь не цеплять днищем за кочки. «Мерседес» её мужа, старый, добротный W124, казался здесь чужеродным, слишком цивилизованным существом. Он бодро пыхтел, разгоняя стайки ворон, и Вера ловила себя на мысли, что нарушает тишину этого места.

Сам особняк предстал перед ней неожиданно – дорога вынырнула из-под смыкающихся крон, и он возник на вершине пологого холма. Это была не готическая громада из её мрачных ожиданий, а скорее массивное, приземистое сооружение в стиле модерн, с плавными линиями и широкими окнами. Жёлтый кирпич потемнел от времени, но не осыпался. Крыша из темно-зелёной чешуи-дранки местами поросла мхом. Дом не был заброшен. Он был… законсервирован. Казалось, жизнь из него не ушла, а замедлилась до одного вдоха в сутки.

Вера остановила машину перед чугунными воротами с облупившимся гербом – какой-то птицей со сложенными крыльями. Ворота были распахнуты. Она прошла по выложенной камнем дорожке к парадному входу. Дверь, дубовая, с чёрной фурнитурой, открылась ещё до того, как она подняла руку к медному молотку в виде львиной головы.

В дверях стояла Анастасия Филипповна Волкова. Вера мысленно скорректировала свой образ «дряхлой старухи». Перед ней была высокая, прямая как жердь женщина лет восьмидесяти. Седая, коротко стриженная, будто ёжиком, голова. Острое, скуластое лицо с пронзительными серыми глазами. На ней были простые мужские брюки, толстый свитер и поверх – поношенный, но безукоризненно чистый халат. В руках – не палочка, а увесистая трость с набалдашником из тёмного камня.

– Пунктуальность – признак не только хорошего тона, но и незамутнённого рассудка, – произнесла хозяйка, не улыбаясь. – Заходите, Вера Петровна. Не стесняйтесь. Ботинки можно не снимать – полы здесь пережили и не такое.

Голос был тем самым – сухим, командным. Вера переступила порог.

Первое, что она ощутила, – запах. Не затхлости, а сложной, многослойной смеси: восковой полировки по старинному паркету, сухих трав (может быть, полынь), слабого, едва уловимого аромата дорогих духов с ноткой фиалки – и под всем этим, как басовая нота, запах старых, хорошо протопленных печей, въевшийся в стены на столетие вперёд.

– Прямо, пожалуйста, – сказала Анастасия Филипповна, указывая тростью вглубь холла. – Я думаю, нам лучше говорить в зимнем саду. Там ещё сохранилась иллюзия жизни.

Они прошли мимо широкой дубовой лестницы, уходящей на второй этаж. На стенах – не портреты предков, как можно было ожидать, а странные картины: абстрактные композиции из геометрических фигур и размытых пятен. 1920-е, авангард. Вера отметила про себя диссонанс: дом начала века, наполненный искусством его середины.

Зимний сад оказался огромной пристройкой с высокими, почти до пола, окнами, выходящими в заросший, но всё ещё угадывающийся регулярный парк. Стеклянная крыша была местами заклеена пластырями из фанеры. Растения в кадках и на стеллажах в основном были засохшими, но несколько кактусов и один огромный, пышный папоротник цепко держались за жизнь. В центре стояли два плетёных кресла и столик. На нём – серебряный поднос с самоваром-грелкой и двумя фарфоровыми чашками.

– Садитесь, – сказала хозяйка, делая это первой с такой лёгкостью, что Вера усомнилась в необходимости трости. – Чай? Он, правда, уже не первой свежести. Как и я.

– Спасибо, – кивнула Вера, занимая второе кресло. Она привычно окинула взглядом пространство, оценивая его с профессиональной точки зрения. Много точек входа (двери, арка). Хорошая освещённость. Никаких явных признаков беспорядка или вторжения.

– Вы осматриваете комнату как следователь, – заметила Анастасия Филипповна, наливая чай. – Это обнадёживает. Большинство приходящих сюда в последнее время осматривают её как мародёры или туристы.

– Вы упомянули о беспорядках, – мягко начала Вера, доставая блокнот и ручку. – Конкретные примеры?

Старуха отхлебнула чаю, её глаза сузились.

– Конкретное. Вчера вечером я поставила книгу на этот столик. «Гиперболоид инженера Гарина», Толстой. Утром её не было. Нашлась она на рояле в гостиной. Открытой на странице с описанием смерти главного героя. Я рояль не открывала два года. Он расстроен.

– Может быть, вы забыли?

– Я не забываю, где оставляю книги. Это правило. В семнадцать лет я служила радисткой и шифровальщицей. Одна ошибка в записи – и смерть для десятков людей. Привычка к порядку въелась в кости.

– Посторонние в доме? Прислуга?

– Прислуги нет тридцать лет. Садовник, Семён, живёт в сторожке у ворот. Он немой. Война. И он не входит в дом без моего звонка. А звоню я редко.

Вера делала пометки. «Обсессивно-компульсивные черты. Чёткая структура мышления. Паранойя? Или реальная угроза?»

– Звуки, которые вы упоминали?

Анастасия Филипповна помолчала, глядя в окно, на клубящийся за стеклом туман.

– Шаги. Наверху. Когда я нахожусь внизу. И наоборот. Не быстрые, не крадущиеся. Обычные шаги. Как будто кто-то просто ходит по своим делам. Но в этом доме, Вера Петровна, кроме меня, ходить некому. И ещё… музыка. Иногда. Очень тихая. Старинный вальс. Будто из граммофона. У меня граммофона нет.

– Вы проверяли?

– Проверяла. Каждый раз. Ничего. Тишина. Та самая тишина, которая громче любого вальса.

Вера почувствовала знакомый холодок у основания позвоночника. Не страх, а интерес. Кейс приобретал очертания.

– Можно осмотреть дом?

– Именно для этого я вас и позвала, – старуха поднялась. – Начнём с гостиной. Там, кстати, ваза. Та самая.

Они вышли из зимнего сада обратно в холл и повернули в арочный проём справа. Гостиная была просторной, с высоким потолком, украшенным лепниной в виде виноградных лоз. Мебель, покрытая белыми чехлами, напоминала призраков. Камин из чёрного мрамора. И на каминной полке – пустое место в слое пыли, где когда-то стояла ваза.

– Осколки я убрала, – сказала Анастасия Филипповна. – Беспорядок терпеть не могу. Но вот что странно: осколки лежали не просто на полу. Они были аккуратно сложены в центре комнаты. Стопочкой. Пирамидкой.

Вера подошла к месту. Никаких следов на паркете. Ни пыли, ни царапин от падения.

– И это не всё, – голос хозяйки прозвучал сзади. – Посмотрите туда.

Вера подняла глаза. Напротив камина, на стене, висел портрет.

Она замерла.

На полотне, в золочёной раме, была изображена молодая женщина в бальном платье цвета бледной лаванды. Она сидела в кресле, похожем на то, что сейчас стояло в углу, и держала в руках закрытую книгу. Тёмные волосы были убраны в сложную причёску, на шее – единственное украшение, тонкая золотая цепочка. Но не платье, не причёска и даже не странная, чуть отрешённая улыбка на губах привлекли внимание Веры. Это были глаза. Большие, серые, почти прозрачные. Они смотрели прямо на зрителя. И в них был не просто взгляд. В них была… осведомлённость. Знание чего-то, чего не должен знать застывший образ на холсте.

– Мария Волкова, – произнесла Анастасия Филипповна. – Моя бабушка. 1913 год. Художник – какой-то модный портретист из Петербурга. Говорят, он влюбился в неё во время сеансов и после этого навсегда уехал из России. Портрет висит здесь с тех пор.

Вера не могла оторваться. Профессионал в ней отмечал мастерство исполнения, психологическую глубину. Женщина в ней чувствовала странное, почти магнитное притяжение. А бывший профильер в ней фиксировал одну деталь: выражение глаз Марии Волковой было идентично выражению в глазах её внучки, Анастасии Филипповны, когда та говорила о «неподобающем поведении» дома. Тот же холодный, аналитический, всепонимающий взгляд.

– Она… на вас похожа, – сказала Вера, наконец отводя глаза. Они слегка заболели, будто от яркого света.

– Говорят, что да, – старуха подошла к камину и опёрлась на трость. – И характер, говорят, был схожий. Упрямый. Любопытный до безумия. И она тоже… слышала шаги. По крайней мере, так гласит семейная легенда.

Вера повернулась к ней.

– Какая легенда?

Анастасия Филипповна устремила свой пронзительный взгляд куда-то за спину Веры, будто видя там не пустую стену, а что-то иное.

– Говорили, что в этом доме живёт не только семья. Что здесь есть… гость. Или хозяин. Который иногда напоминает о себе. Мария пыталась с ним общаться. Через спиритические сеансы, которые были тогда в моде. И, по слухам, ей это удалось. А потом… потом она исчезла. В 1919 году. Просто вышла из дома и не вернулась. Исчез и знаменитый волковский бриллиант – фамильная реликвия. Совпадение, не правда ли?

В комнате стало тихо. Настолько тихо, что Вера услышала, как где-то за стенами дома заскрипела ветка о стекло.

– Вы думаете, эти «беспорядки» как-то связаны с… вашей бабушкой? – спросила Вера, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

Анастасия Филипповна медленно перевела на неё свой взгляд. В её глазах мелькнула искорка чего-то, что могло быть и иронией, и безумием, и бездонной печалью.

– Я думаю, дорогая Вера Петровна, что в этом доме ничего не происходит просто так. И если портрет Марии, который молчал сто лет, вдруг решил привлечь к себе внимание… то нам всем стоит насторожиться. Особенно теперь, когда в библиотеке лежит мёртвый человек.

Вера почувствовала, как по спине пробежал холодок, уже не от профессионального интереса.

– Мёртвый человек? – переспросила она, и её голос прозвучал чуть хрипло.

– А разве я не сказала? – Анастасия Филипповна слегка наклонила голову, и её губы дрогнули в подобии улыбки. – Да. Сегодня утром. В библиотеке. Мне кажется, пора вам его увидеть. И решить для себя, Вера Петровна, что здесь происходит: преступление или нечто, для чего у вашей криминальной психологии ещё нет названия.

Она повернулась и твёрдым шагом направилась к выходу из гостиной, оставив Веру наедине с безмолвным, всевидящим взглядом портрета Марии Волковой.