Читать книгу Шёпот портрета - - Страница 5

Тишина в квартире Веры после возвращения из особняка была иной. Она не обволакивала, а давила. Это была тишина после громкого звука, который всё ещё стоял в ушах. Вместо трубы Чета Бейкера теперь звучали голоса: сухой голос Анастасии Филипповны, озадаченный – Кости, шепот… тот детский смех.

Вера стояла посреди своей гостиной, не включая свет. Сумерки сгущались за окном, окрашивая комнату в синеватую сталь. Она всё ещё чувствовала на пальцах призрачное прикосновение латекса перчаток, запах миндаля в ноздрях.

«Началось. Добро пожаловать.»

Что началось? Расследование убийства? Или что-то ещё?

Она встряхнулась, скинула плащ, подошла к рабочему столу – большому, старому, дубовому, который когда-то принадлежал её отцу. На нём царил безупречный порядок: стопки профессиональных журналов, ноутбук, лампа с зелёным абажуром. И теперь – два новых предмета, чуждых этому порядку. Бумажный конверт с обгоревшим клочком. И ключ.

Ключ она нашла в кармане плаща по дороге домой. Не свой, не квартирный. Старинный, железный, тяжёлый, с витым черенком и сложной бородкой. Он лежал в глубине кармана, завёрнутый в обрывок газеты 1970-х годов. Она не брала его. Не помнила, чтобы брала. Но он был там.

Она включила настольную лампу. Мягкий зелёный свет выхватил из темноты стол, создав уютный, изолированный мирок. Мирок фактов.

Первым делом – клочок. Она надела новые перчатки, аккуратно извлекла хрупкий треугольник бумаги и положила его под лупу на световую панель для чертежей (ещё один отцовский инструмент, которым она никогда не пользовалась по назначению). Бумага была плотной, верже, с характерными полосками. Водяные знаки проступили при ярком свете: герб Орловской губернии и буквы «Ф.А.П.» – Фабрика Алексея Павлова, работала до 1918 года. Бумага столетней давности.

Чернила – железистые, чернильно-коричневые, выцветшие до ржавого цвета. Почерк – женский, каллиграфический, с сильным нажимом. Не дневниковый, а скорее… эпистолярный. Отрывок из письма.

«…не могла позволить… проглотила свет… чтобы тьма не забрала…»

Последние слова обгорели. «Проглотила свет». Что это? Метафора? Безумие? Или описание действия? Свет… бриллиант? Легендарный волковский бриллиант называли «Утренней звездой», за его способность играть даже при слабом свете.

Вера сфотографировала клочок крупным планом, загрузила в ноутбук, усилила контраст. Ничего нового. Она откинулась на спинку кресла. Глаза горели. Голова была пуста и тяжела одновременно.

Ключ. Она взяла его в руки. Холодный, шершавый от ржавчины. Ключ от чего? Не от современного замка. От сундука? От шкафа? От комнаты? На черенке были мелкие насечки – не заводские, а ручные, будто кто-то выцарапал их ножом. При ближайшем рассмотрении это оказались не насечки, а буквы. Кривые, почти стёршиеся: «П.П. 1919».

П.П. Петропавловск? Или инициалы? Пётр Петрович? 1919 год – год исчезновения Марии Волковой.

Желудок Веры предательски заурчал. Она не ела с утра. Профессионализм профессионализмом, но тело требовало топлива. Она пошла на кухню, машинально поставила воду, достала пасту, оливковое масло, чеснок. Процесс готовки был медитацией. Чистые, понятные действия: нарезать, обжарить, перемешать. Здесь был порядок. Здесь был контроль.

Пока варилась паста, её взгляд упал на холодильник. На нём магнитом была прикреплена визитка: «Орловский городской архив. ул. Ленина, 14. Пн-Чт 9:00-18:00». Её дала та самая сотрудница утром. Архив. Там работал Пётр Ильин. Там может быть его рабочее место, его записи, ответы.

Но сейчас архив закрыт. Ночь.

Паста была готова. Она села есть на кухне, при свете одной лампы над столом. Вкус был… нормальным. Не плоским, как утренний кофе. Прогресс. Она ела медленно, чувствуя, как тепло еды расходится по телу, оттаивая холод, сковавший её с тех пор, как она нагнулась над телом в библиотеке.

И тут её осенило.

Глина. Влажные пятна на ковре. Она была слишком озадачена позой тела и клочком, чтобы должным образом обдумать это. Эти пятна… они были внутри дома. Но сад, где могла быть глина, – снаружи. И садовник Семён – немой, с контузией. Он писал: «ОНИ ПРОСНУТЬСЯ». Кто «они»? И при чём тут глина?

Она отложила вилку, схватила блокнот и стала рисовать схему. В центре – тело Петра Ильина. Стрелки: цианид (яд), клочок (письмо Марии), поза (смотрит на миниатюру), глина (следы? откуда?). Рядом – персонажи: Анастасия (знает больше, чем говорит), Никита (мотив – наследство, продажа дома), Семён (знает/боится что-то, связанное с домом). И над всем этим – портрет Марии Волковой. И дом. Сам дом.

Дом как активный участник.

Она закончила есть, вымыла тарелку, привела кухню в идеальный порядок. Ритуал. Контроль. Но контроль давал трещину.

Когда она вернулась в кабинет, её взгляд упал на фотографию семьи. Муж смеялся, дочь щурилась от солнца. Боль, обычно тупая и постоянная, вдруг ударила с новой, свежей силой. Она схватилась за край стола, чтобы не упасть. Это было невыносимо. Невыносимо жить с этой дырой внутри. Может, поэтому она и рвётся в это дело? Чтобы заполнить пустоту новой загадкой, новой болью, которая хоть будет иметь смысл?

Она глубоко вдохнула, выдохнула. Снова включила световую панель. Надо работать. Завтра – в архив.

Она собирала бумаги, как вдруг её взгляд зацепился за ковёр у двери. На светло-сером ворсе было небольшое тёмное пятно. Как от мокрой обуви. Она подошла, присела. Пятно было влажным на ощупь. И пахло… землёй. Свежей, лесной, влажной землёй. Как в саду Волковых.

Как оно сюда попало? Она не ходила в сад. Она была только в доме. Она посмотрела на подошву своих ботинок, стоявших у двери. Чистые.

Сердце забилось чаще. Она встала, огляделась. Комната была пуста. Тиха. Слишком тиха. Даже шум города за окном казался приглушённым, будто кто-то выключил звук.

И тогда она его снова услышала. Не смех. Шёпот. Очень тихий, прямо у неё за спиной, у самого уха. Всего одно слово, произнесённое на выдохе, с придыханием:

«Ключ…»

Вера резко обернулась. Никого. Только её отражение в тёмном окне – бледное, с широко раскрытыми глазами.

Это был стресс. Галлюцинация. Посттравматическая симптоматика. Она знала все диагнозы. Но от этого не становилось легче.

Она подошла к окну, посмотрела на тёмную улицу. В отражении за её спиной комната казалась незнакомой, чужой. И на секунду ей показалось, что в глубине отражения, в дверном проёме, мелькнула тень. Не её тень. Другая. Низкая, сгорбленная.

Она зажмурилась, сосчитала до десяти. Когда открыла глаза, в отражении была только она и её пустая квартира.

«Хватит, – сказала она себе вслух. Голос прозвучал хрипло и неуверенно. – Собирайся».

Она выключила свет в кабинете, прошла в спальню. Ритуал: умыться, почистить зубы, надеть пижаму. Но когда она легла в постель и выключила свет, сон не пришёл. Она лежала, уставившись в потолок, и в ушах звучало эхо шёпота.

«Ключ…»

Что он открывает? И главное – почему она его взяла? Она же не брала. Или взяла, не осознавая? Провал в памяти, о котором она боялась думать.

Часы на тумбочке показывали три ночи, когда она наконец провалилась в беспокойный, фрагментарный сон. Ей снился дом. Она бродила по бесконечным коридорам, а с портретов на стенах за ней следили глаза Марии Волковой. И где-то в глубине дома, за запертой дверью, что-то скреблось. Что-то большое и тяжёлое дышало в темноте. А потом она оказывалась в библиотеке, но на ковре лежала не она, а она сама, и смотрела на свой собственный портрет под стеклянным колпаком. И портрет улыбался.

Она проснулась в холодном поту, в шесть утра, от звука собственного крика, зажатого в горле. Первые лучи осеннего солнца пробивались сквозь жалюзи, разрезая темноту комнаты на полосы света и тени.

Вера села на кровати, обхватив голову руками. Дрожь проходила медленно.

За окном начинался новый день. День, в котором ей предстояло пойти в архив, найти то, что искал Пётр Ильин. И, возможно, понять, что же за ключ лежит у неё на столе и почему он пришёл к ней сам.

А на полу в кабинете, на месте влажного пятна, теперь лежал высохший, сморщенный осенний лист. Клён. Такой не рос в палисаднике у её дома. Но он рос в парке особняка Волковых.