Читать книгу Шёпот портрета - - Страница 3

Вера последовала за Анастасией Филипповной по коридору, ведущему вглубь дома. Её мозг, переключившийся в режим «рабочая поездка», теперь резко перезагрузился в режим «место преступления». Все личные мысли, джаз, вкус плоского кофе – всё это отступило, уступив место холодной, ясной концентрации. Мёртвый человек. Всё менялось.

– Почему вы не вызвали полицию сразу? – спросила она, догоняя хозяйку.

– Я вызвала вас, – не оборачиваясь, бросила та. – Вы – профессионал. Участковый, Константин Игоревич Белов, человек хороший, но… ограниченный. Он увидит падение, несчастный случай. Я же вижу сцену. А сцены, как и картины, требуют правильного взгляда для интерпретации.

Они миновали столовую с огромным пустым столом, прошли через маленькую курительную комнату, стены которой были обиты потертым тиснёным сафьяном. Воздух здесь был другим – тяжёлым, спёртым. Пахло не пылью и воском, а старой бумагой, сыростью и… чем-то ещё. Сладковатым, горьковатым запахом. Миндаля.

Вера остановилась, вдыхая.

– Вы чувствуете?

– Чувствую, – кивнула Анастасия Филипповна, тоже замедляя шаг. – Последние два дня. Сначала слабее. Думала, показалось. Сегодня утром – вот такой. Как в аптеке моего детства. Цианистый калий, если я не ошибаюсь, пахнет миндалем. Хотя я могла и забыть. Память – штука ненадёжная, несмотря на всю мою дисциплину.

Она говорит о яде с ледяным спокойствием, отметила про себя Вера. Либо шок, либо стальные нервы. Скорее второе.

Дверь в библиотеку была массивной, дубовой, с бронзовой ручкой в виде совы. Она была приоткрыта.

– Я не входила, – сказала хозяйка. – Увидела из коридора. Дверь была вот так же приоткрыта. Я позвонила вам.

Вера кивнула, доставая из сумки одноразовые латексные перчатки (она всегда носила их с собой, привычка) и диктофон. Она включила запись, произнеся дату, время, место и своё имя тихим, ровным голосом.

– Оставайтесь здесь, пожалуйста, – сказала она Анастасии Филипповне и, не дожидаясь ответа, толкнула дверь.

Библиотека оказалась круглой залой-ротондой, уставленной книжными шкафами от пола до куполообразного потолка. В центре комнаты, под светом, падавшим из стеклянного купола (день был пасмурный, свет был серый, рассеянный), на персидском ковре лежало тело мужчины.

Вера подошла медленно, сканируя пространство. Никаких признаков борьбы. Книги на полках ровные. Стол у окна завален бумагами, но беспорядок рабочий, не хаотичный. Её взгляд вернулся к телу.

Мужчина лет пятидесяти, щуплый, в очках в тонкой металлической оправе, которые съехали на кончик носа. Одет в неброский коричневый свитер и поношенные брюки. Руки раскинуты в стороны, словно в удивлении или в попытке обнять пол. Голова повёрнута влево, лицом к камину, в котором, судя по слою пепла, не топили много лет. Но не это привлекло внимание Веры.

Тело лежало в странной, почти ритуальной позе. Не как упавший, а как уложенный. Пятки вместе, носки врозь. Прямая линия от макушки до пят. И главное – его открытые глаза были направлены не в потолок, а в сторону небольшого столика у стены, на котором под стеклянным колпаком стояла миниатюрный портрет. Та же женщина – Мария Волкова. Только здесь она была изображена в профиль, моложе, с более открытым, мечтательным выражением.

Он смотрит на неё, подумала Вера. Или его положили так, чтобы он смотрел.

Запах миндаля здесь был сильнее, почти удушающий. Вера присела на корточки, не касаясь тела. Цвет кожи – характерный розовато-красный цвет. Цианиды. Быстрая смерть. Судя по отсутствию следов рвоты и непроизвольных испражнений, доза была огромной, смерть наступила почти мгновенно. Она осторожно осмотрела руки. На правой ладони, прижатой к ковру, – тёмное пятно, похожее на ожог или химический ожог. И в пальцах, почти незаметно, зажат обгоревший уголок бумаги.

Вера аккуратно, пинцетом из того же всегдашнего набора, извлекла клочок. Бумага была плотная, старого образца, с водяными знаками. На ней угадывались несколько слов, написанных выцветшими чернилами: «…не могла позволить… проглотила свет…». И ниже часть печати или экслибриса: «Орл… Арх…».

Орловский архив. Значит, этот человек – Петр Ильин, архивист, о котором говорила Анастасия Филипповна.

Вера положила клочок в бумажный конверт, который тоже носила с собой. Потом её взгляд упал на пол рядом с телом. На тёмно-бордовом фоне персидского ковра было почти неразличимо несколько влажных, грязных пятен. Не от обуви. Они были бесформенные, как будто кто-то поставил на ковёр мокрый мешок. Она потянулась, чтобы попробовать вещество на ощупь (перчатка), но в этот момент услышала за спиной не звук, а его отсутствие.

Тишина в доме, и без того густая, сгустилась до плотности ваты. Исчезли все фоновые шумы – скрип дерева, завывание ветра в трубах. Даже её собственное дыхание показалось ей неестественно громким.

И тогда она его услышала.

Сначала – далёкий, приглушённый звук. Как будто из другого конца дома, сквозь стены и этажи, донёсся детский смех. Весёлый, беззаботный, серебристый. Он длился, может быть, две секунды. И оборвался.

Вера замерла, рука с пинцетом застыла в воздухе. Она не была суеверна. Она верила в галлюцинации, в акустические иллюзии в старых домах, в игру воображения, отягощённого травмой. Но этот смех… он был физическим. Он отозвался где-то в районе солнечного сплетения холодной, тонкой иглой.

Она медленно выдохнула и встала. Ноги немного подкосились. Шок, не больше, сказала она себе. Профессионализм. Действуй.

– Анастасия Филипповна, – позвала она, не повышая голоса.

Через мгновение в дверном проёме появилась фигура старухи.

– Он мёртв? – спросила она так же буднично, как если бы спрашивала о погоде.

– Да. Похоже, отравление цианидом. Вы знали Петра Ильина лично?

– Он работал здесь последний месяц. По моему заказу. Составлял каталог семейного архива, пытался разобраться в некоторых… тёмных пятнах нашей истории. Был педантичен, тих, одержим своей работой. И, как все одержимые, неосторожен.

– Что вы имеете в виду?

– Он слишком много спрашивал. Не только у бумаг. У дома. – Анастасия Филипповна вошла в комнату, её трость глухо стукнула по паркету. Она подошла к столу, заваленному бумагами, и провела пальцем по стопке. – Он искал не просто факты. Он искал историю. А некоторые истории лучше оставлять в покое.

– Вы думаете, его убили из-за того, что он мог найти?

Старуха повернулась к Вере. Её лицо в сером свете из купола казалось высеченным из пепельного камня.

– Я думаю, что в этом доме есть правда, которая не любит света. И Петр Ильин подошёл к ней слишком близно со своей лампой и лупой. Правда защищается, Вера Петровна. Разными способами.

– Это не правда его убила, – твёрдо сказала Вера, убирая конверт с уликой в сумку. – Это сделал человек. С цианистым калием. И сейчас я вызову полицию. Настоящую. А вы, Анастасия Филипповна, будете отвечать на очень неприятные вопросы. Так что подумайте – может, есть что-то, что вы хотите сказать мне до их приезда?

Они стояли друг напротив друга посреди круглой комнаты, под холодным светом неба, затянутого тучами. Между ними лежало мёртвое тело. И с портрета под стеклянным колпаком на них смотрела молодая женщина с мечтательными глазами, знающая ответ на вопрос, который ещё даже не был задан.

Внезапно Анастасия Филипповна вздрогнула и резко повернула голову к двери.

– Вы слышали?

– Что?

– Шаги. Наверху. – Её голос впервые за всё время дрогнул. В нём прозвучал не страх, а что-то более странное – узнавание. – Обычные шаги. Как будто кто-то просто… ходит по своим делам.

Вера прислушалась. Ничего. Только кровь, стучащая в висках. Но в ту же секунду где-то в глубине дома, далеко и приглушённо, хлопнула дверь.