Читать книгу Если бы ты знал - - Страница 3

После той встречи в коридоре школа превратилась в поле, напичканное невидимыми минами. Каждый поворот, каждый дверной проём таил в себе угрозу – не столкнуться ли с ним снова. С этим парнем, чьи глаза видели слишком много. Я старалась держаться на виду, в потоке людей, где можно раствориться, но парадоксальным образом теперь именно в толпе я чувствовала себя наиболее уязвимо. Каждый чужой взгляд, случайно скользнувший по мне, казался теперь потенциально оценивающим, знающим.

Его звали Лев. Лев Орлов. Это я узнала от Саши на следующей же перемене, когда та, указывая куда-то в сторону окна в коридоре, сказала с лёгким пренебрежением: «Смотри, это Орлов. Держись от него подальше. Говорят, он псих. В прошлом году чуть не убил парня с параллели. Чудом отмазался, остался в школе. С ним вообще никто не связывается».

Я посмотрела. Он стоял один, прислонившись к подоконнику на втором этаже, и смотрел в окно, за пределы школы. Его профиль был резким, словно высеченным из камня, но в позе читалась небрежная, почти хищная грация. Он и правда был словно отделён невидимым барьером от шумящего вокруг потока. Люди обтекали его, давая широкий радиус. Он был тенью, но тенью, от которой все инстинктивно шарахались.

– Почему «псих»? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, из простого любопытства.

Саша пожала плечами, уже теряя интерес к теме:

– Кто его знает. Вечно один, взгляд как у маньяка. С отцом у них проблемы, полиция у них дома частый гость. Вообще тёмная лошадка. Ты только не вздумай с ним заговорить, а то прилипнет. У него репутация.

Тёмная лошадка. С репутацией. Это было как ярлык, как официальная версия. Но я видела то, что было под ярлыком. Видела тот лёд в его глазах. И знала, что репутация – это лишь дымовая завеса для чего-то более сложного и страшного.

С тех пор я стала замечать его повсюду. Вернее, не его – его тень. Он редко появлялся в столовой в общее время, предпочитая приходить позже, когда зал был почти пуст. Он никогда не сидел на задних партах, как это обычно делают «проблемные» ученики, чтобы быть менее заметными. Он садился у окна, всегда один, создавая вокруг себя зону отчуждения. Учителя с ним говорили сдержанно, без привычных одергиваний или шуток. Он был призраком, которого все предпочитали не тревожить.

А я стала охотником за тенями. Моё внимание, которое я так хотела сфокусировать на безликих учебниках и нейтральных стенах, теперь неумолимо выхватывало его. Я ловила себя на том, что ищу его фигуру в толпе на перемене, краем глаза отмечаю, в каком кабинете загорается свет, если он туда заходит. Это было против всех моих правил, против моего обета. Но это было сильнее меня. Он стал магнитом для моей собственной, скрытой тьмы.

Однажды, на уроке литературы, когда мы разбирали «Преступление и наказание», учительница заговорила о муках совести, об отчуждении, о том, как преступление отрезает человека от мира людей. Я смотрела в текст, но буквы расплывались. Я думала не о Раскольникове. Я думала о том, как он, Лев, стоит в пустом коридоре. Один. Всегда один. И мне вдруг с болезненной ясностью пришло в голову: а что, если одиночество – это не его выбор? Что если это приговор? Наказание за что-то, что знает только он? Как у меня.

После урока я задержалась, собирая вещи, когда в классе уже никого не осталось, кроме пары девушек, что-то живо обсуждавших у доски. Я вышла в коридор и увидела его. Он стоял у своего шкафчика, что был в самом конце, в углу, где свет лампы мигал и трещал. Он не копошился с книгами. Он просто стоял, опустив голову, упершись ладонями в металлическую дверцу, словно не мог найти в себе сил её открыть. Его спина, обычно такая прямая и неприступная, сейчас выглядела сломленной. Это была не поза усталости. Это была поза отчаяния. Тихая, беззвучная, но оттого ещё более пугающая.

Я замерла, спрятавшись за углом, сердце колотилось где-то в горле. Мне следовало уйти. Просто развернуться и уйти. Но я не могла. Потому что в этой его спине, в этом немом крике, я увидела самое себя. Я видела те ночи, когда лежала в темноте в новой комнате и смотрела в потолок, чувствуя, как стены съёживаются, давя грузом молчания.

Он вдруг резко выпрямился, оттолкнулся от шкафчика и повернулся. Его взгляд метнулся по коридору и… нашел меня. На этот раз в его глазах не было того узнавания, что было в первый раз. Там была ярость. Голая, животная ярость от того, что его уловили в момент слабости.

– Тебе что, заняться больше нечем, кроме как подглядывать? – его голос прозвучал тихо, но каждое слово было как удар хлыста.

Я попыталась что-то сказать, издать какой-то звук, но горло сжалось. Я лишь покачала головой, чувствуя, как жар стыда заливает щеки. Я нарушила негласное правило. Я вторглась в его территорию отчаяния.

Он сделал шаг в мою сторону. Я инстинктивно отступила.

– Я… я не подглядывала, – наконец выдохнула я. Голос прозвучал слабо, жалко.

– А что это было? Созерцание? – он был уже близко. Теперь я видела всё: тёмные круги под глазами, едва заметный шрам над бровью, тонкую, почти незаметную дрожь в сжатых челюстях. Он пахал тем же – ветром и пеплом. Но сейчас в этот запах вплеталось что-то острое, как адреналин. – Ты думаешь, если будешь смотреть на меня своими испуганными кроличьими глазами, ты поймёшь что-то? Увидишь какую-то тайну?

– Нет, – прошептала я. – Я ничего не хочу видеть.

Он рассмеялся. Коротко, беззвучно. Это был самый пугающий звук, который я когда-либо слышала.

– Врёшь. Все хотят видеть. Особенно такие, как ты. Пришли сюда «с чистого листа». Думаете, спрячетесь. Но вы же первые, кто тыкает пальцем в чужие шрамы. Вам нужно убедиться, что ваши – не самые ужасные.

Его слова попали прямо в цель. Они разорвали тонкую плёнку моей новой жизни, обнажив гнойник страха и вины, который я так тщательно скрывала. От него. От всех. От себя.

– Ты ничего обо мне не знаешь, – сказала я, и в голосе впервые прозвучали нотки вызова. Отчаянного, иррационального.

Он наклонился чуть ближе. Теперь наши лица разделяли сантиметры.

– Знаю, – прошептал он, и в его шёпоте была непоколебимая уверенность. – Знаю, как пахнет страх. Знаю, каково это – просыпаться среди ночи от тишины, которая кричит. Знаю, что такое грань, после которой нет пути назад. И вижу это в тебе. Ты ходишь, как по стеклу. Боишься пошевелиться, чтобы не звякнуло. Так ведь?

Меня бросило в дрожь. Он говорил о моей жизни. Он описывал её с пугающей точностью.

– Замолчи, – вырвалось у меня.

– Почему? Правда болит? – он отступил на шаг, его взгляд стал оценивающим, холодным. – Ты не хочешь, чтобы я говорил? А сама всё время смотришь. Ищешь во мне что? Отражение? Подтверждение, что ты не одна такая? Забей. Даже если наши демоны одного поля ягоды, это не делает нас союзниками. Это делает нас опасными друг для друга.

Он повернулся, чтобы уйти. На этот раз я нашла в себе силы окликнуть его.

– Лев.

Он замер, но не обернулся.

– Что?

– А тебе… не страшно? – спросила я, сама не веря, что осмелилась. – Быть всегда одному?

Он обернулся. В его глазах уже не было ярости. Там была та самая, леденящая пустота, которую я узнала в первый день.

– Одиночество – это не самое страшное, Кириллова, – сказал он, и в его голосе прозвучала усталость всей вселенной. – Самое страшное – это когда кто-то подходит слишком близко и видит всё, что ты так тщательно прячешь. Как ты. Так что сделай нам обоим одолжение – перестань смотреть. И живи своей тихой, серой жизнью. Пока можешь.

Он ушёл. Его тень растворилась в полумраке коридора, став частью общей картины – длинного, безликого школьного прохода, где люди были не людьми, а силуэтами, тенями, масками.

Я осталась стоять на месте, прижавшись ладонями к холодной стене. Он был прав. Я искала в нём отражение. И я его нашла. И это было ужасно. Потому что его демоны не просто были похожи на моих. Они, казалось, знали моих по имени. И это знание, это немое признание, между нами, было опаснее любой сплетни, любого открытого конфликта.

С этого момента лица вокруг окончательно потеряли чёткость. Они стали тенями, фоном. В этом мире теперь были только две точки отсчёта: я и он. Острова боли в океане безразличия. И каким-то чудовищным, необъяснимым образом эти острова начали испускать сигналы. Тревожные, негаснущие сигналы бедствия, которые, казалось, только мы двое могли услышать.

Но он не хотел их слышать. Он хотел, чтобы я отступила. А я… я боялась, что уже не могу. Потому что смотреть на его тень стало для меня навязчивой необходимостью. Единственной возможностью убедиться, что моя собственная тень – реальна.