Читать книгу Если бы ты знал - - Страница 4

Шёпоты начались на третий день после нашего второго столкновения.

Сначала они были почти неотличимы от общего фонового гула – обрывки фраз, приглушённый смешок, брошенный украдкой взгляд, который быстро отводился, когда я пыталась его поймать. Но постепенно они стали обретать форму, клеймить пространство вокруг меня невидимыми, но чёткими границами.

Я шла к кабинету химии, и две девушки из параллельного класса, проходя мимо, резко замолкали. Одна из них, рыжая, с пренебрежительно приподнятой бровью, бросила на меня оценивающий взгляд – от макушки до кончиков кроссовок – и что-то быстро прошептала подруге. Та фыркнула. Звук был коротким, ядовитым, и он впился мне в спину, даже когда я уже зашла в класс.

На уроке физкультуры, когда мы, разбившись на пары, делали разминку, моя напарница, веснушчатая девчонка из моего же класса, по имени Юля, вдруг спросила, делая вид, что тянет носок:

– Слушай, а это правда, что ты… знакома с Орловым?

Вопрос повис в воздухе, между нами, тяжёлый и неловкий. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

– Нет, – ответила я слишком резко. – Почему?

Юля пожала плечами, избегая моего взгляда.

– Да так… видели, как вы разговаривали. В том коридоре, у спортзала. И потом ещё. Говорят, он к тебе подходил. Это… странно. Он обычно ни с кем не общается.

«Говорят». Это слово стало главным в новой школьной симфонии. Оно витало в столовой, где я теперь предпочитала садиться в самом углу, спиной к стене. Оно слышалось из-за дверей туалетной кабинки, когда я замирала, услышав за дверью знакомые голоса. Оно было в быстрых переписках в телефонах, когда на уроке кто-то, поймав мой взгляд, торопливо опускал глаза на экран.

«Говорят, она сама к нему пристаёт».

«Говорят, он её будто знает откуда-то».

«Говорят, у неё тоже не всё чисто в прошлом, раз она с такими связывается».

«Говорят, она просто психичка, вот он её и выделил».

Каждое «говорят» было как маленький нож, сбривающий тонкий слой моей новой, искусственной кожи, под которой была только старая, незаживающая боль. Я пыталась не реагировать. Держать лицо каменной маской, как он. Но внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. Я боялась не сплетен самих по себе. Я боялась того, что за ними стояло: пристального внимания. Любопытства. А любопытство могло привести к вопросам. А вопросы – к поискам ответов. К моему прошлому. К тому дню.

Саша, моя номинальная «подруга» и проводник, тоже изменила своё поведение. Её безупречная улыбка стала немного натянутой, а вопросы – более осторожными, будто она боялась напороться на что-то острое.

– Ты просто будь осторожна, слышишь? – сказала она однажды на перемене, отводя меня в сторону под предлогом помочь с конспектом. – С Орловым шутки плохи. У него реально крыша поехала. Недавно… – она оглянулась и понизила голос до шёпота, – его видели, как он ночью возле школы бродил. Один. В дождь. Нормальные так не делают.

Мне хотелось закричать, что «нормальные» – это те, кто шепчется за спиной, строя догадки о чужих жизнях, не зная и сотой доли правды. Но я молчала. Кивала. Делала вид, что принимаю её заботу к сведению.

И сквозь эту завесу шёпотов я продолжала видеть его. Льва. Он, казалось, существовал в параллельной реальности, где все эти разговоры не имели значения. Он был как скала, о которую разбивался любой шёпот. Но иногда я ловила на нём взгляд, когда кто-то слишком явно указывал на него или на меня. Взгляд был не злым. Он был… устало-презрительным. Будто он видел этот спектакль уже тысячу раз и ему смертельно надоели и актёры, и сюжет.

Однажды после уроков я задержалась в библиотеке, пытаясь найти материал для реферата. Библиотека была тихим, забытым богом местом, пахнущим пылью и старой бумагой. Я ушла в самый дальний угол, за стеллажи с архивными подшивками газет. И тут я услышала голоса. Знакомые голоса. Тех двух парней, что прижимали его тогда в коридоре. Они стояли за соседним стеллажом, не подозревая о моём присутствии.

– …просто крышу сносит, ей-богу, – говорил один, тот, что пониже и коренастее. – Теперь эта новенькая, Кириллова, тоже глазки строит. Видал, как она на него таращится?

– Да плевать, – отозвался второй, с сиплым от сигарет голосом. – Орлову только дай повод, он и её по своей психушке прокатит. Он же после той истории с Семёном… ты ж помнишь.

Моё дыхание застряло в горле. Я прижалась к холодным корешкам книг.

– Помню-помню, – засмеялся первый, но смех был нервным. – Бедолага Семён до сих пор заикается. И ничего не доказать. Орлов как воду в рот набрал. А папашка его отмазал. Говорят, они там вдвоём…

– Ты это помолчи, – резко оборвал второй, и в его голосе впервые прозвучала нотка не шутки, а настоящего страха. – Про этих лучше молчать. Отец у него… тот ещё фрукт. Недавно опять их дом «скорую» и наряд видели. Так что с ним не связывайся. А про девчонку – да забей. Сама нарвётся.

Они пошелестели страницами, будто ища книгу, и вскоре их шаги затихли вдалеке. Я осталась стоять в темноте между стеллажами, дрожа всем телом. Мои ладони были липкими от холодного пота. «Та история с Семёном». «Психушка». «Отец… тот ещё фрукт». Каждый обрывок фразы был как кусочек мозаики, складывающейся в картину чужой трагедии, которая пугающе отзеркалила мою собственную. Тоже насилие. Тоже тишина. Тоже отец, замешанный в чём-то тёмном.

Я вышла из библиотеки, когда уже стемнело. Школа была почти пуста, только уборщица где-то вдалеке грохотала ведром. Я шла по длинному, слабо освещённому коридору к выходу, погружённая в свои мысли, когда вдруг почувствовала – на меня смотрят.

Я подняла голову. Он стоял в другом конце коридора, у большого окна, в которое уже смотрелись первые звёзды. Он не двигался, просто смотрел на меня сквозь полутьму. Расстояние между нами было в полкоридора, но я снова ощутила тот же электрический разряд узнавания, что и в первый раз.

Я замедлила шаг. Мы смотрели друг на друга через пространство, наполненное тенями и шёпотами, которые теперь висели, между нами, как паутина. Он не уходил. Не отворачивался. Он ждал.

И тогда я сделала то, чего не планировала. Я изменила маршрут и пошла прямо к нему. Мои шаги эхом отдавались в пустом коридоре. Сердце стучало так громко, что, казалось, его слышно за стенами.

Я остановилась в двух метрах от него. Он молчал.

– Они говорят, ты чуть не убил кого-то. «Семёна», —сказала я тихо. Мои слова прозвучали в тишине громко, как выстрел.

Он даже бровью не повёл.

– А ты веришь тому, что говорят? – его голос был спокоен, почти безучастен.

– Я не знаю, чему верить.

– Вот и умно. – Он перевёл взгляд на окно, на тёмное небо. – Шёпоты – это для них. Для стаи. Им нужно кого-то бояться, кого-то ненавидеть, чтобы чувствовать себя нормальными. Я просто удобная мишень. А теперь, похоже, и ты.

– Почему я? – спросила я, и в голосе прозвучала неподдельная боль. – Я ничего не сделала.

Он наконец посмотрел на меня. В его глазах в свете уличного фонаря мелькнуло что-то сложное. Не жалость. Скорее, усталое понимание.

– Ты появилась. И посмотрела на меня не так, как все. Для них этого достаточно. Ты нарушила порядок. В их мире я – чудовище. А чудовища должны быть одни. Тот, кто приближается к чудовищу, автоматически становится либо жертвой, либо таким же чудовищем. Они уже решили, что ты – второе. Просто пока не знают, за что именно.

Его слова были леденяще логичны. И от этого ещё страшнее.

– Что же мне делать? – прошептала я, ненавидя себя за этот вопрос, за эту слабость, но не в силах её сдержать.

Он помолчал, его взгляд снова стал отстранённым, будто он смотрел сквозь меня, в какую-то свою бездну.

– Или уйди. Или привыкни. Или… – он сделал паузу, и уголок его грохнул в едва уловимой, безрадостной усмешке, – стань настоящим чудовищем. Чтобы они боялись шептаться.

Он оттолкнулся от подоконника.

– И перестань ходить одна по пустым коридорам. Даже чудовища, – он бросил на меня тяжёлый взгляд, – иногда бывают опасны.

И он ушёл, оставив меня стоять перед тёмным окном, в котором отражалось моё собственное, испуганное лицо.

Я шла домой, и городские огни плыли мимо, размытые и неясные. Шёпоты в школьных коридорах теперь звучали у меня в голове, сливаясь с гулом машин и далёкими сиренами. Они были уже не просто сплетнями. Они были предупреждением. Границей, которую я нечаянно переступила, просто встретившись взглядом с другим изгоем.

И теперь у меня был выбор. Бежать, прятаться, стараться стереть это пятно. Или… принять эти шёпоты как часть нового пейзажа. Как плату за то странное, тянущее чувство, которое возникало каждый раз, когда я ловила на себе его взгляд. Чувство, что в этом мире полном теней и масок, он – единственный, кто видит моё настоящее лицо. Даже если это лицо ему не нравится. Даже если оно опасно.

Дома, закрыв дверь своей комнаты, я прислонилась к ней спиной. Тишина квартиры была другой – не школьной, пустой и голой, а давящей, насыщенной невысказанным. Мама была на работе, в ночную смену. Она всё больше работала, будто пыталась убежать от чего-то. Возможно, от меня. Возможно, от воспоминаний.

Я включила свет. На чистом, новом столе лежал блокнот для конспектов. На первой странице, в самом верху, я машинально вывела два слова, пока думала о чём-то другом.

«Семён. Психушка».

Я резко провела по ним каракулями, пока чернила не размазались в нечитаемое синее пятно. Но слова уже отпечатались в памяти. Как и его лицо в свете уличного фонаря. И его последнее предупреждение.

Шёпоты не умолкнут. Они будут становиться только громче. И скоро, я чувствовала это кожей, они потребуют ответа. И мне нужно будет решить – продолжать молчать, как он. Или найти в себе голос, чтобы ответить. Но для этого сначала нужно было понять, кто я в этой истории. Жертва? Сообщница? Или, как он сказал, – чудовище?