Читать книгу Если бы ты знал - - Страница 8

Эта фраза повисла в воздухе, между нами, как клятва, которую не давали, и диагноз, который не ставили. «Одной крови». Она звучала не как романтичная метафора из дешёвого романа, а как приговор. Констатация неизлечимой болезни, которую мы оба носили в себе. После той ночи в сарае всё изменилось. Мы не стали встречаться. Не стали целоваться под дождём. Мы просто… перестали притворяться, что не видим друг друга.

Это проявлялось в мелочах. На уроке литературы, когда учительница говорила о вине Раскольникова, мой взгляд сам находил его – он сидел у окна, и его взгляд был прикован к серому небу за стеклом, но я знала, что он не видит облаков. Он видит своего Семёна. Или отца. Или ту грань, которую пересёк. И когда я смотрела на него, он, словно чувствуя тяжесть моего взгляда, поворачивал голову. Наши глаза встречались на секунду. Не было улыбки. Не было даже кивка. Просто молчаливое признание: «Да. Я тоже об этом думаю».

В столовой он теперь иногда садился не в полном одиночестве, а за стол рядом с моим. Не напротив. Не рядом. Рядом. Так, чтобы между нами было пустое пространство и два метра воздуха, но уже не целая вселенная. Мы ели молча, каждый свой безвкусный шницель, но это молчание было совместным. Мы были как два пассажира в поезде, которые не разговаривают, но знают, что едут в одном направлении – к общему концу пути.

Именно в столовой это и случилось. Юля, та самая веснушчатая девчонка из моего класса, подсела ко мне с подругой, пока Лев был у раздачи, наливая себе компот. Она косилась в его сторону, а потом, наклонившись ко мне, сказала с фальшивой заботой:

– Алис, ты как? Ничего, что мы присели? А то ты тут всегда одна… или с ним.

– Всё нормально, – сухо ответила я, отодвигая тарелку.

– Просто мы волнуемся, – вступила её подруга, Катя, с круглыми, наивными глазами. – Ты же новенькая. Может, не знаешь… Он же нестабильный. У него отец – мент, и они с отцом… ну, ты слышала про ту историю? Семён до сих пор в психушке, между прочим. Не просто так.

Меня будто обдали кипятком. «В психушке». Не просто напуган, не просто переведён в другую школу. В психушке.

– Что? – вырвалось у меня. Я не слышала этой детали.

– Да-да, – зашептала Юля, довольная эффектом. – После того, как Орлов с ним «поговорил», парень совсем съехал с катушек. Говорит всякую белиберду, про каких-то людей в форме, про то, что его заставили… Ну, бред, ясно же. Но факт – он там. И Лев гуляет на свободе. Потому что папаша прикрыл. Вот и думай.

В этот момент Лев вернулся с стаканом в руке. Он услышал последнюю фразу. Услышал и замер на месте. Его лицо стало абсолютно бесстрастным, но стакан в его руке дрогнул, и жёлтый компот плеснулся через край. Он медленно поставил стакан на свой стол, ни на кого не глядя. Но напряжение от него исходило такое, что воздух вокруг словно загустел.

Юля и Катя поспешно встали.

– Ладно, мы пошли. Подумай, Алис. Хорошего тебе дня.

Они ретировались, оставив меня сидеть с камнем в желудке. Лев сел за свой стол спиной ко мне. Он не обернулся. Не сказал ни слова. Но я видела, как его плечи напряглись под тёмной тканью куртки. Видела, как он с силой сжал свою пластиковую вилку, и она согнулась пополам с тихим хрустом.

После уроков я не пошла домой. Я пошла за ним. Он шёл быстро, почти бежал, срываясь с места на перекрёстках, будто пытаясь убежать от самого себя. Он привёл меня не на станцию, а в другое место – на старую, заброшенную стройку на окраине района. Башни из серого бетона с зияющими чёрными проёмами окон, кучи ржавой арматуры, горы битого кирпича. Место ещё более мрачное и безлюдное, чем станция. Его личный ад.

Он остановился посреди пустыря, перед грудой бетонных плит, и просто стоял, тяжело дыша, уставившись в землю.

– Лев, – позвала я осторожно, останавливаясь в паре метров.

– В психушке, – прохрипел он, не оборачиваясь. Его голос был полон такой ненависти – к себе, к миру, ко всему на свете – что мне стало физически холодно. – Они сказали «в психушке»?

– Да, – тихо подтвердила я.

Он резко развернулся. Его глаза горели. Не метафорически. В них действительно пылал какой-то внутренний, само разрушительный огонь.

– А они знают, ПОЧЕМУ он в психушке? – он закричал, и эхо подхватило его слова, разнеся по пустырю: «психушке… психушке…». – Знают, что его туда загнал не я? Что его туда загнал мой отец и его дружки в погонах? Что они делали с ним в том подвале, пока я был вынужден СМОТРЕТЬ? Чтобы я понял, что бывает с теми, кто перечит майору Орлову?

Он подошёл к бетонной плите и со всей силы ударил по ней кулаком. Глухой, кошмарный звук удара мяса о камень.

– Я не трогал его! – кричал он, и в его голосе уже слышались слёзы ярости и беспомощности. – Я даже близко не подошёл! Они сами всё сделали! А потом посмотрели на меня и сказали: «Вот, сынок. Вот что бывает. Запомни». И я запомнил! Я запомнил его глаза! Его… его сломанные пальцы! И то, как он потом смотрел на меня, как на такого же монстра, как они!

Он ударил ещё раз. И ещё. На его костяшках выступила кровь, алая и яркая на сером бетоне.

– А теперь он там. А я тут. И все думают, что это я. Что я – чудовище. И знаешь что? Может, они и правы! Потому что я молчал! Я молчу до сих пор! Я живу в его доме, ем его хлеб и ношу эту проклятую фамилию! Я такой же соучастник! Может, я и есть чудовище!

Я не думала. Я просто бросилась к нему и схватила его за запястье, прежде чем он нанёс следующий удар. Его рука была твёрдой, как сталь, и дрожала от не выплеснутой ярости.

– Лев, остановись! Ты себя покалечишь!

Он попытался вырваться, но я вцепилась мёртвой хваткой. Мы стояли так, лицом к лицу, он – дыша, как загнанный зверь, я – держа его окровавленную руку.

– Пусти, – прошипел он.

– Нет.

Мы смотрели друг другу в глаза. В его был ураган боли, стыда и ненависти. В моих, наверное, – ужас и что-то ещё. Что-то, что заставило меня не отпускать.

– Ты не чудовище, – сказала я твёрдо, хотя внутри всё тряслось. – Ты жертва. Так же, как и он.

– Какая разница? – его голос сорвался на шёпот. Вся энергия, казалось, вышла из него. Он обмяк. – Разве от этого ему легче? Разве от этого мои руки чистые? Они в крови, Алиса. В его крови. И в моей. Она никуда не смывается. Она просто… впитывается. Становится частью тебя.

Я не отпускала его руку. Медленно, осторожно, я разжала его пальцы. Ладонь была разбита в кровь, ссадины, синяки.

– Вот видишь, – прошептала я. – Ты причиняешь боль только себе. Это не делает тебя чудовищем. Это делает тебя… человеком, который не знает, куда деть свою боль.

Он смотрел на свою окровавленную ладонь, потом на меня. Его дыхание выравнивалось.

– Ты так говоришь, потому что твои руки чистые, – сказал он, но уже без злости. С усталой покорностью.

– Нет, – возразила я. Я всё ещё держала его руку. Я подняла её, повернула ладонью вверх, к его лицу. – Посмотри. Это кровь. Настоящая. Её можно остановить. Перевязать. Она заживёт. А та кровь… та, что из прошлого… она не здесь. – Я ткнула пальцем в его грудь, прямо в сердце. – Она здесь. И у меня тоже. Мы оба носим её внутри. Не на руках. Внутри. И от этого мы – одной крови. Не от насилия. От вины. От беспомощности. От того, что выжили, когда кто-то другой – нет.

Слёзы наконец покатились по его щекам. Бесшумные. Он не рыдал. Он просто плакал, стоя передо мной с разбитыми руками, а я держала его за запястье, как якорь.

– Я не хочу этой крови, – прошептал он, и это было похоже на молитву.

– Я знаю. Я тоже.

Я достала из кармана чистый бумажный платок (мамина привычка – класть их везде) и осторожно прижала к его ладони.

– Держи.

Он взял платок, сжал в кулаке.

– Зачем ты это делаешь? – спросил он, глядя на меня мокрыми от слёз глазами. – Я же тебя предупреждал. Я токсичный. Я… испорченный.

– Потому что ты первый человек, который не смотрит на меня как на монстра, – ответила я просто. – Потому что ты видишь мою дыру внутри. И мне не нужно объяснять тебе, как там холодно. Потому что… потому что если я отвернусь от тебя, то мне придётся отвернуться и от самой себя. А я устала от этого.

Он медленно кивнул, как будто понял что-то очень важное.

– «Одной крови», – повторил он свою же фразу, но теперь в ней не было горечи. Было принятие. Страшное, болезненное, но принятие.

– «Одной крови», – подтвердила я.

Мы стояли посреди бетонной пустыни, и ветер нёс к нам запах ржавчины и далёких костров. Два сломанных подростка, связанные невидимой нитью общей вины и понимания. Его рука всё ещё была в моей. Кровь проступала через белый платок, алым цветком.

– Что нам теперь делать? – спросил он тихо, как ребёнок.

– Я не знаю, – честно ответила я. – Но, думаю, мы должны держаться вместе. Чтобы эта кровь внутри не отравила нас по отдельности. Может, вдвоём… может, мы сможем её пережить. Или хотя бы не дать ей убить нас.

Он молча смотрел на меня, и в его взгляде впервые за всё время появилось что-то, кроме боли и пустоты. Что-то похожее на слабую, едва мерцающую надежду. Или на решение.

– Ладно, – сказал он наконец. – Вместе. Но, Алиса… это будет не прогулка по парку. Мой отец… если он узнает, что у меня есть кто-то… что ты для меня что-то значишь… он использует это. Он найдёт твоё слабое место и нажмёт. У него такой талант.

– У меня уже нет слабых мест, – горько усмехнулась я. – Они все уже разбиты.

– Не говори так, – он покачал головой. – Они всегда есть. Мама. Твоё прошлое. Страх, что оно откроется. Он найдёт. И он использует. Чтобы контролировать меня. А через меня – и тебя.

Его слова должны были испугать. Но странным образом, они меня успокоили. Потому что это была правда. И мы оба это знали. Не было иллюзий. Не было розовых очков. Только холодная, жёсткая реальность и два человека, решивших стоять в ней плечом к плечу.

– Тогда пусть попробует, – сказала я, и в голосе прозвучала твёрдость, которой я сама в себе не знала. – У меня тоже есть чему поучиться у своих демонов. Я не та девочка, которой можно просто нажать на кнопку и сломать.

Он снова посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, а потом слабо улыбнулся.

– Знаешь, иногда ты пугаешь меня больше, чем мой отец.

– Взаимно, – ответила я, и мы оба рассмеялись. Коротко, нервно, но это был смех. Настоящий. Среди руин, с окровавленными руками и грузом прошлого за плечами, мы засмеялись.

Мы шли обратно к городу, и, между нами, теперь было не просто молчаливое понимание. Было соглашение. Негласный, но нерушимый договор. Мы были двумя островами в океане боли, и мы только что построили между ними хлипкий, опасный мост. По нему можно было упасть. Его могли разрушить. Но пока он был.

И фраза «одной крови» теперь означала не только общую рану. Она означала общее оружие. Общую крепость. И общую, страшную надежду на то, что вдвоём, может быть, нам будет не так холодно в этой вечной, внутренней зиме.

Мы расстались у моста. Он пошёл к своему дому, к своему отцу-майору и тихой домашней войне. Я пошла к своей пустой квартире и маме, которая смотрела сквозь меня. Но теперь я несла с собой не только свою боль. Я несла знание, что где-то там, в этом же городе, под этим же серым небом, есть ещё один человек, который знает цену этой боли. И который, кажется, готов разделить её со мной.

Кровь на платке в его кармане и невысказанные слова в моём сердце были нашим тайным знаком. Мы с тобой одной крови. И от этой крови, возможно, не избавиться. Но, может быть, можно научиться жить с ней. Не в одиночку.