Читать книгу Тень против света - - Страница 2

Сон держал меня в своих липких, цепких объятиях, пока внутри не шевельнулось странное, инстинктивное чувство – ощущение, будто кто-то стоит совсем рядом и слишком пристально сверлит меня взглядом. Я дёрнулась, мгновенно распахивая глаза… и, к несчастью или к счастью, мои предчувствия оказались верны.

В нескольких шагах от моей койки, словно фантом, застыл парень.

Чёрные, растрёпанные волосы падали на лоб хаотичными прядями, будто он только что нервно провёл по ним рукой. Серые, внимательные глаза изучали меня – не нагло, но цепко, пытаясь, казалось, сравнить живое изображение с каким-то смутным образом в памяти. Лицо – удивительно красивое, светлое, открытое. От всей его фигуры исходило ощущение мягкой, но непоколебимой силы и какой-то внутренней стойкости. Он почти светился… что в моём подавленном состоянии слегка раздражало.

Но какого дьявола он вообще здесь стоит? Чужой, незнакомый человек в моей стерильной палате – определенно не то зрелище, которое хочется наблюдать первым делом после пробуждения.

– Кажется, подглядывать за спящими девушками не очень-то вежливо, – проговорила я хрипло, поднимаясь на локтях, чтобы рассмотреть его получше. – Даже если ты, извини, очень приятный тип.

Он был высоким, широкоплечим. Телосложение – хоть сейчас на обложку спортивного журнала. А вот одежда выдавала его статус: стандартная хлопковая больничная пижама. Значит, он такой же пациент. Такой же выбитый из колеи судьбой, как и я сама.

Парень слегка смутился, отступив на полшага, но замешательство тут же сменилось обезоруживающей, искренней улыбкой. Она была настолько доброй и тёплой, что я на секунду забыла, как вообще дышать.

Он словно был соткан из света, яркий, незабываемый. Хотелось спросить, не звезда ли он экрана или сцены. Если да – я явно была его фанаткой. А если и не была, то с этих пор, стала.

– Прости, – произнес он, вскидывая ладони в примирительном, почти защитном жесте. – Не хотел тебя напугать. Просто… сказали, что ты пришла в себя. Я подумал, стоит зайти.

Ах, вот оно что! Значит, передо мной тот самый спутник моего безумного полета. Глядя на него сейчас, я почувствовала, как версия о том, что он меня столкнул, рассыпается в прах. Он не был похож на убийцу. Скорее уж на того, кто без раздумий бросится в бездну, пытаясь удержать другого… за что в итоге и поплатился.

– Хотел увидеть меня в надежде хоть что-то вспомнить? – я невесело усмехнулась, перехватывая инициативу. – Ну и как успехи? Озарение накрыло?

Я окончательно села на кровати, не скрывая своего жгучего любопытства. Я изучала его лицо, каждую черточку, каждую тень под глазами, пытаясь пробить монолитную стену амнезии. Но, кроме назойливой мысли о том, что он чертовски, до боли красив, в сознании не всплывало ровным счетом ничего.

– Даже не знаю, – признался он, слегка пожав плечами, но та самая теплая улыбка никуда не исчезла. – Конкретных фактов – ноль. Но твои глаза… они кажутся мне до знакомыми. Словно я заглядывал в них тысячи раз. Такие сложно забыть.

– Мои глаза? – я иронично приподняла бровь. – И что же с ними не так?

– Они… – он на мгновение запнулся, и его взгляд стал серьезным, почти благоговейным. – Они потрясающие. – Он тут же нахмурился, будто сам опешил от собственной прямолинейности. – Погоди… ты что, не помнишь, как выглядишь?

Я медленно мотнула головой. Пустота. Зеркало в этот момент стало моей самой заветной мечтой.

– Я даже имя своё узнала от врача… А ты? Ты сразу вспомнил своё отражение?

Парень молча кивнул. Счастливчик. Хотя бы в этом судьба была к нему милосерднее.

Его взгляд по-прежнему был прикован к моему лицу, словно он пытался выудить из тьмы между нами обрывок общего прошлого. А я невольно думала: что, если мы действительно были частью одной жизни? Быть может, очень важной частью?

– Знаешь, во мне живет мучительное чувство, что мы уже пересекались. Но раз уж память решила сыграть с нами в прятки… – он сделал шаг вперед и протянул мне руку. – Давай начнем с чистого листа. Я – Идо Бутэрн.

Имя звонким эхом отозвалось где-то на задворках сознания. Оно словно сорвалось с пыльной, глубоко запрятанной полки. Особенно фамилия. «Бутэрн»… Бутер. Кличка выскочила в мыслях сама собой, мгновенно и естественно. Я улыбнулась..

Я вложила свою ладонь в его руку.

– Я… Анита Зинвер.

Имя сорвалось с губ прежде, чем я успела его обдумать. Это было не то имя, что холодным тоном назвал врач, но внутри всё отозвалось мощным, вибрирующим эхом: «Да!». Я была уверена до дрожи в кончиках пальцев – это именно Оно. Меня зовут Анита, не Саманта.

– Рад знакомству… ещё раз, Анита, – произнес он. Его ладонь была на удивление теплой, живой, транслирующей спокойную уверенность.

– Взаимно, Идо.

Моя улыбка расцвела сама собой – впервые за этот бесконечный, кошмарный день она была по-настоящему искренней.

Кем он был в той, исчезнувшей жизни? Верным другом? Тем самым близким человеком, что всегда находился за плечом? Или же тем, кому я в порыве безумия отказалась протянуть руку в своем последнем видении перед сном? Я не знала ответов. Но отчетливо, на уровне инстинктов понимала: он не враг. Идо был тем самым светлым силуэтом, прорезавшим мою беспросветную тьму. И мне до боли, до зуда в костях нужно было вспомнить его. Узнать всё заново. Не позволить ему снова исчезнуть в тумане.

– Кстати… в голове настырно крутится кличка «Бутер», – я лукаво прищурилась, наблюдая за его реакцией. – Похоже, это именно я так безжалостно коверкала твою фамилию?

– Даже не сомневаюсь, – усмехнулся он, и в его глазах промелькнула искра чего-то очень личного.

Лишь после этого он осторожно, будто нехотя, отпустил мою руку. Тепло улетучилось мгновенно, словно кто-то щёлкнул выключателем, погружая меня обратно в озноб одиночества.

– Тебе нужно набраться сил, – сказал он, отступая к выходу. – Отдыхай. Я загляну позже. До встречи, Анита.

– До встречи…

Он коротко махнул рукой и скрылся за дверью. Она закрылась мягко, почти бесшумно, оставив меня наедине с гулким молчанием.

Я ещё долго сверлила взглядом белое дверное полотно, втайне надеясь, что через пару секунд ручка снова дёрнется, дверь распахнётся, и он вернётся – спросить какую-нибудь глупость, ещё раз улыбнуться или просто постоять рядом, заполняя собой эту вакуумную пустоту. Неважно зачем. Главное – чтобы он был здесь.

Но дверь оставалась неподвижной, а тишина вновь хозяйничала в палате, становясь всё тяжелее.

Какое-то время я просто сидела, бессмысленно уставившись в голую стену. Но спустя несколько минут в голове прояснилось: хватит быть безвольным овощем. Тело затекало, мышцы ныли от бездействия, а мысли забивали череп липкой, удушливой ватой. Нужно было хоть немного размяться, почувствовать, что я всё ещё принадлежу себе.

– Ну, Анита, встаём… – шепнула я себе с долей вызова, но тут же осознала, как жестоко переоценила собственные силы.

Стоило только оторваться от матраса, как колени предательски подогнулись. Я ощутила себя не человеком, а бесформенным мешком с костями, который кто-то тщетно пытается поставить вертикально. Мир опасно накренился, пол качнулся навстречу моему лицу, но в последний миг я успела мёртвой хваткой вцепиться в спинку кровати. Железо отозвалось сухим лязгом. Я замерла, тяжело и рвано дыша, чувствуя, что это непослушное, ватное тело принадлежит кому-то другому.

Пришлось замереть на несколько минут, пережидая, пока ноги наконец усвоят простую задачу: держать меня, а не подводить. Когда риск очередного обморока отступил, я сделала первый шаг. Неловкий, шаткий, точно я была годовалым ребенком, впервые осваивающим пространство. Но шаг был сделан. Ещё один. И ещё. Короткими, мучительными рывками я добралась до окна и буквально рухнула грудью на подоконник.

За стеклом была весна. Та самая весна, которую я будто пропустила. Земля уже дышала зеленью, травинки сияли свежестью, цветы пятнами виднелись на ней, а деревья щедро размахивали молодыми листьями. Птичьи трели пробивались даже сюда, в палату, и всё это казалось чем-то невероятно далёким, почти нереальным. Люди внизу шли, разговаривали, смеялись – а я смотрела на них так, будто наблюдала за параллельной вселенной.

До боли захотелось выйти. Сбросить больничные тапки, пройтись босиком по влажной траве, вдохнуть аромат земли и почувствовать хлесткий ветер на коже. Но сперва… стоило взглянуть на то, что от меня осталось. Кожа головы зудела, а волосы на ощупь напоминали паклю, которую неделю вымачивали в масле.

Я осторожно коснулась макушки и тут же поморщилась: ситуация была плачевной. Казалось, кто-то старательно втирал в меня жир, пока я была в беспамятстве. Пряди сбились в неопрятные, тяжелые колтуны. Брр.

Я двинулась к шкафу в противоположном конце палаты – этот путь стал настоящим испытанием для вестибулярного аппарата. Распахнув дверцу, я ожидала увидеть свою одежду, но взгляд тут же наткнулся на высокое зеркало, вмонтированное во внутреннюю панель.

Я застыла, перестав дышать.

Из зазеркалья на меня смотрела незнакомка в казённой белой сорочке, которая висела на ней мешком. Рост… средний, вполне обычный. Волосы, как я и боялась, выглядели кошмарно: корни лоснились, точно смазанные воском, концы превратились в спутанное гнездо. Но даже сквозь этот неопрятный хаос было видно: природа не обделила меня – густые каштановые волны доходили до самых лопаток.

Я подалась вперед, почти касаясь лицом прохладной поверхности стекла.

Глаза… На них я застыла, не в силах отвести взгляд. Идо был прав: они были поразительными. Пронзительно-голубые, цвета весеннего неба, омытого ливнем. Но самое странное крылось внутри: сквозь лазурь радужки змеились тончайшие фиолетовые прожилки, мерцающие каким-то потусторонним, едва уловимым светом. В этом было нечто… нечеловеческое. Нереальное.

Я осторожно коснулась скулы. Кожа под пальцами ощущалась невероятно нежной, ровной и бархатистой, словно меня всю жизнь держали под стеклянным колпаком, оберегая от малейшего дуновения ветра. И тем отчетливее на этой фарфоровой бледности проступали багровые синяки и желтоватые ссадины – уродливые отметины пройденного ада.

Окончив этот безмолвный осмотр каждой черточки и каждой раны, я наконец прерывисто выдохнула и переключила внимание на содержимое шкафа. На одной из полок аккуратной стопкой лежали тёмные вещи. Стоило мне коснуться ткани, как внутри отозвалось узнавание: моё.

Я вытащила их на свет. Серая хлопковая футболка, плотные темные джинсы. На вид – мой размер. Поразительно, но одежда выглядела слишком целой для того, кто совершил затяжной полет на асфальт. Пара прорех на коленях и локтях смотрелись скорее как элемент дерзкого стиля, нежели как результат падения с высоты тридцати метров. На нижней полке обнаружились простые, видавшие виды кроссовки.

Я вернула вещи на место и взяла другую стопку: сменные белые футболки, свободные трикотажные штаны, уютная кофта. На дне лежали полотенца и… свежее бельё. Бровь непроизвольно поползла вверх.

Так-так, может, тут и душ имеется…

Я усмехнулась, а в следующую секунду едва не присвистнула от изумления. За неприметной дверью справа скрывалась компактная, но идеально оборудованная душевая. Сверкающий кафель, полочка с ровным рядом одноразовых шампуней, запечатанное мыло, стерильная чистота.

Это точно муниципальная больница или я угодила в закрытый санаторий для элиты? Неужели меня по ошибке определили в VIP-палату?

Впрочем, докапываться до истины не было сил. Тело жаждало лишь одного – обжигающих струй воды. Я до дрожи хотела смыть с себя этот приторный запах медикаментов, липкое оцепенение прошедшей недели и саму ауру чуждости. Мне жизненно необходимо было очиститься, чтобы сквозь пар и шум воды вновь почувствовать себя живой. И, возможно… именно там, под ударами капель, начать собирать свою личность из разрозненных осколков.

***

После душа, когда горячие струи наконец смыли с кожи липкую, удушливую тяжесть последних дней, я замерла у прикроватной тумбочки. В груди ворочалось странное, колючее предчувствие – интуиция настойчиво шептала, что в этой безликой больничной мебели спрятано нечто важное. Что-то, принадлежащее мне.

Оно не обмануло.

В самом нижнем отделении сиротливо примостилась небольшая сумка. Совершенно обычная, ничем не примечательная, но её содержимое казалось осколками другой жизни, которую я никак не могла вспомнить. Связка ключей с тихим перезвоном легла в ладонь. Паспорт. Водительское удостоверение. Кошелек, туго набитый картами и неожиданно крупной суммой наличных. И, наконец, телефон – холодный, с безжизненным черным экраном.

И всё.

Я разглядывала эти предметы, как улики на месте преступления. В голове забился навязчивый вопрос: стал бы человек, решивший оборвать всё и шагнуть с крыши, брать с собой документы? Права? Ключи от дома, в который не планировал возвращаться? В этом не было ни грамма логики. Зачем? Для чего? Но в сознании по-прежнему царила гулкая пустота. Ответы не приходили – они даже не пытались пробиться сквозь пелену амнезии.

Я принялась методично убирать вещи обратно. Пальцы действовали механически, будто обладали собственной памятью. Смартфон я спрятала в последнюю очередь и поспешно застегнула молнию, словно опасаясь, что он внезапно оживет и покажет мне то, к чему я не готова. Желания ставить его на зарядку не было – страх перед правдой оказался сильнее любопытства.

Коротко обсушив волосы полотенцем и накинув легкую кофту, я вышла из палаты.

Коридор встретил меня приглушенным, вкрадчивым шумом. Здесь жизнь текла своим чередом: размеренно и буднично. Шорох шагов, обрывки сестринского шепота, мелодичный лязг металлических подносов и мерный стук колёсиков тележки по полу. Пациенты на скамьях, погруженные в свои гаджеты, томительное ожидание в очередях… Миру не было дела до того, что ещё вчера (или вечность назад?) я балансировала на краю бездонной черноты.

Ноги предательски дрожали, напоминая о недавней слабости, и соблазн вызвать лифт был велик. Но именно поэтому я выбрала лестницу. Пусть привыкают. Пусть вспоминают, как подчиняться моей воле и держать вес. С каждым пройденным пролетом в икрах разливалась тягучая боль, она была острой, настоящей – живой.

На первом этаже концентрация реальности зашкаливала. Суета, обрывки разговоров, шелест бумаг. Кто-то раздражённо спорил в регистратуре, кто-то негромко смеялся, обсуждая новости, врачи стремительно пересекали холл. Эта повседневность бурлила и пенилась, как вода в перекипающем чайнике. Глядя на этот хаос, я поймала себя на слабой, почти робкой улыбке. Жизнь кипела во всем своем несовершенстве. И это было чертовски прекрасно.

Я с трудом доковыляла до тяжелой двери, ведущей во внутренний двор. Стоило толкнуть её, как в лицо хлестнул резкий, порывистый ветер. Он бесцеремонно спутал мои ещё влажные волосы, швырнув пряди на глаза и щекоча кожу. По спине пробежала волна колючих мурашек.

Я закрыла глаза и вдохнула полной грудью – жадно, глубоко, так, словно этот прохладный воздух был моим самым первым глотком кислорода в жизни.

Я прошла чуть дальше, туда, где за больничным зданием раскинулся небольшой, ухоженный сквер с аккуратно подстриженными кустами и короткими, посыпанными гравием дорожками. Нашла чудом оказавшуюся свободной скамейку в тени старого клёна, опустилась на неё и вдруг ощутила абсолютное, всеобъемлющее спокойствие. Это было похоже на то, как если бы внутри меня кто-то внезапно выключил оглушительный шум тревог, оставив лишь тихий, умиротворяющий гул мира вокруг.

Я впитывала взглядом окружающую действительность. Слушала неугомонное щебетание птиц, наблюдала за неспешными прохожими, за густой листвой деревьев, за вальяжными голубями, что важно вышагивали по тропинке. И впервые за всё это сумбурное время мне стало по-настоящему… всё равно. На прошлое, на этот пугающий провал в памяти, на то, кем я была до того, как очнулась здесь. В этот миг это не имело ни малейшего значения. Пустота внутри не страшила – наоборот, она дарила какое-то странное, обволакивающее тепло и ощущение защищенности.

Словно чей-то ласковый внутренний голос шептал: «Тебе пока не нужно вспоминать. Не сейчас. Просто дай себе время отдышаться».

А где-то глубоко-глубоко, на самом дне души, что-то тонко и болезненно кололо, настойчиво намекая, что то, что ждет впереди, будет невероятно тяжелым испытанием. И это тихое, инстинктивное предупреждение звучало почти как проявление заботы:

Отдохни, пока можешь. Пока ещё есть такая драгоценная возможность.

Когда старая, массивная стрелка на больших парковых часах, казалось, с ленцой поползла к отметке «четыре», я наконец заставила себя подняться со скамейки и медленно направилась обратно в корпус. Ветер ещё пару секунд игрался с непослушными прядями моих волос, будто не желая отпускать из своих объятий, но я всё же пересилила минутную слабость и двинулась к зданию больницы.

Возле самой двери палаты я почти лоб в лоб столкнулась с врачом, который шел уверенной, легкой походкой человека, у которого каждая минута расписана.

Мы вошли в палату одновременно.

– Уже на ногах, – с тихой, искренней радостью произнес он, будто констатируя нашу общую маленькую победу над недугом. – Это просто замечательно.

Я подарила ему в ответ короткую, благодарную улыбку и аккуратно присела на кушетку. Он привычным, отточенным движением коснулся моего запястья, внимательно проверил пульс, затем протянул термометр. Осмотрел все синяки и ссадины на теле, задерживаясь взглядом на каждом следе, пытаясь, видимо, по их цвету и глубине понять, какие из них были получены раньше, а какие – уже в больнице. Проверил реакцию зрачков, попросил глубоко вдохнуть и выдохнуть. Задал несколько уточняющих, дежурных вопросов: хватает ли воздуха, не кружится ли голова, нет ли предательской дрожи в пальцах. И в конце манипуляций протянул стакан с чистой водой и две таблетки.

– Я скоро смогу отсюда выйти? – спросила я, стараясь максимально удержать голос ровным, хотя внутри уже зарождалась и набирала силу волна нетерпеливой надежды.

Даже если память так и оставалась капризным, непроницаемым туманом, бесконечно томиться в этих четырех стенах я определенно не могла. Внутри меня пульсировало что-то… беспокойное, невыносимо живое, словно неведомая сила тянула меня наружу, навстречу неизвестности.

Ответ последовал незамедлительно:

– Да. Ваше состояние… я бы даже сказал, близко к идеальному. Вы большая молодец, – в его голосе прозвучала такая искренняя гордость, что внутри у меня что-то мягко дрогнуло. Я подняла глаза и встретилась с его теплым, ободряющим взглядом.

И в этот миг реальность треснула.

Ничего не изменилось в палате. Черты его лица остались прежними. Перемена произошла во мне.

Словно невидимая рука внутри провернула скрытый тумблер, и на внутреннем экране сознания вспыхнули образы – болезненно яркие, пульсирующие, вырванные из чужой, глубоко личной летописи. Видения сменялись, словно кадры старого кинопроектора.

Мальчик. Лет 8, с огромной медицинской энциклопедией в руках – книга почти больше его самого. Он плачет, но от счастья, прижимается к маме, а она гладит его по голове, улыбаясь сквозь усталость. Я чувствую её жертву – последние деньги уходят на эту книгу.

Мелькает новый кадр: тот же мальчик, но уже угловатый подросток. За его спиной – стайка шумных сверстников. Злой смех, издевательские выкрики. Один из парней грубо смахивает учебники с его парты, другой толкает в плечо. «Ты никогда не станешь врачом, нищеброд, у тебя просто не хватит денег на учебу!» – летит в спину ядовитая насмешка. Я ощутила, как внутри него всё замерло, сжалось в тугой узел, но не сломалось, а закалилось, превращаясь в стальной стержень.

Следующий всплеск – юноша с прямой, почти упрямой осанкой. В руках он сжимает заветный диплом. Глаза лихорадочно блестят, губы предательски подрагивают. Окончил с отличием. Вопреки всему.

И, наконец, финальный аккорд: мужчина в белоснежном халате. Он надевает его впервые, бережно поправляя воротник. Кто-то крепко пожимает ему руку, и звучит простое: «Спасибо вам большое, доктор». В этот момент сердце мужчины затапливает тот самый густой, золотистый свет призвания, ради которого он преодолевал годы лишений и насмешек.

– Саманта? – голос врача прозвучал тревожно, вырывая меня из оцепенения.

Я судорожно моргнула, пытаясь вернуть фокус. Плывущие черты его лица вновь стали четкими, осязаемыми. Я смотрела на него широко открытыми глазами, словно видела его впервые – и в то же время знала о нем слишком много. То, что не рассказывают пациентам.

Потому что только что я стала свидетелем его пути. Я видела его память. И от этого осознания по коже пробежал мороз.

Меня захлестнуло странное чувство восторга, смешанного с трепетным облегчением – словно заржавевший пазл в моей голове наконец сдвинулся, явив крошечный, ослепительный краешек истины. Но это торжество длилось лишь миг. В следующую секунду пришла боль.

Она была резкой, беспощадной, пронзившей череп словно раскалённый клинок. Словно кто-то с силой выключал мне доступ к тому, что я увидела. Или наоборот – включал, но тело было не готово.

Я судорожно выдохнула и заставила губы растянуться в подобии улыбки.

– Всё в порядке, – выговорила я через силу, до боли сжимая пальцы, чтобы не позволить себе вцепиться в виски. – Просто… на мгновение задумалась.

Доктор понимающе кивнул, не став мучить меня лишними расспросами. Он выложил на тумбочку ещё несколько таблеток в шуршащих блистерах, ровным, убаюкивающим тоном пояснил схему приёма и вышел, бесшумно притворив за собой дверь.

Когда его силуэт исчез, я наконец сдалась и обхватила голову руками. Это не принесло облегчения – боль пульсировала под пальцами, яростно билась изнутри о черепную коробку, словно обезумевшая птица, жаждущая вырваться на волю. Я обессиленно рухнула на подушку.

Что это было?

Неужели я действительно прикоснулась к его памяти? Или мой разум, истерзанный амнезией и травмой, окончательно надломился и начал играть со мной в жестокие игры?

Ответов не было. Вместо них – лишь изнуряющая пульсация в висках и пугающее, вкрадчивое шепот-чувство: «Так и должно быть. Всё идет своим чередом».

Но это было в корне неправильно! Это было невозможно – нельзя просто так, по щелчку пальцев, заглядывать в чужую голову. Откуда у меня эта власть? И почему плата за неё – такая невыносимая агония?

Ощущение было такое, будто мой организм отторгает нечто фундаментально знакомое. Словно атрофированная мышца, которую после долгих лет неподвижности заставили работать на пределе возможностей.

Я не понимала. Ровным счетом ничего не понимала. Липкая паника вновь подступила к горлу, перекрывая кислород. Сердце колотилось о ребра с такой силой, будто хотело пробить грудную клетку и сбежать. Я изо всех сил пыталась просто дышать – не анализировать, не строить теорий, а просто удержаться за ускользающую нить реальности.

Но скудные резервы сил подошли к концу. Сознание, не выдержав перегрузки, просто погасло.

Уже на самой границе беспамятства, в вязком мареве забытья, вспыхнули размытые, величественные силуэты. Громадный замок, чьи острые шпили пронзали тяжелые тучи. Четкая фигура человека на возвышении перед многотысячной, замершей в ожидании толпой – вождь, герой или пророк. А затем – ослепительный, яростный поток белоснежного света, в который я начала падать без крика, без сопротивления, растворяясь в его чистоте.

А потом наступила абсолютная пустота. И сон. Без сновидений.