Читать книгу Тень против света - - Страница 6

Боже, как же отчаянно хотелось ещё немного задержаться в этом крошечном, иллюзорном тепле. Замереть всего на пару ударов сердца в месте, где меня не клеймят чудовищем и не смотрят так, словно я лично нашёптывала демонам их имена. Но по коридору эхом раскатились шаги – те самые, узнаваемые до боли. Тяжёлые, уверенные, они вбивали гвозди в крышку моего временного убежища, отсчитывая секунды до того момента, когда реальность рывком выдернет меня за шиворот на свет.

Был ли у меня шанс раствориться в тенях? Разумеется. Стоило лишь моргнуть, позволить тьме окутать плечи – и я бы растаяла, оставив его сжимать в кулаках пустоту, как делала это сотни раз прежде. Но усталость, накопленная годами, опустила на мои плечи свою когтистую лапу.

Сколько можно? Бесконечно бежать, тасовать лица, как колоду засаленных карт, прятаться в щелях… Итог всегда один. Может, пришло время перестать дёргаться? Перестать притворяться, будто есть хоть малейший шанс выкарабкаться из роли, в которой меня заживо похоронили ещё в юности?

Пожалуй, пора признать: для этого мира я навсегда останусь злодейкой.

Я в последний раз скользнула ладонью по золотистым волосам Мирабель. Осторожно, почти невесомо, боясь ненароком расплескать её хрупкое, едва теплящееся спокойствие.

– Береги себя, – выдохнула я, чувствуя, как глубоко внутри с сухим треском рвется последняя нить надежды.

Едва я выпрямилась, как дверь распахнулась с властным грохотом. В проёме, словно изваяние из ослепительного света, застыл Идо.

Высокий, сияющий – живое воплощение тех героев, которых люди рисуют на храмовых витражах. Его светлые одежды казались вызывающе чистыми для человека, который месяцами рыщет по городам в поисках «демоницы». Чёрные волосы живописно растрёпаны – то ли дорожный ветер постарался, то ли он сам тщательно выверял этот образ «естественного борца со злом». Стальные серые глаза, наполненные его фирменным фанатичным блеском, медленно сканировали меня с привычным превосходством. На губах играла та самая ухмылка, от которой мне каждый раз хотелось закатить глаза так сильно, чтобы они никогда не вернулись на место.

Он узнал меня мгновенно. Узнал бы в любой коже, в любом обличье. Моё искусство смены внешности для него было не более чем детской игрой, жалкой попыткой обмануть неизбежное.

– Тебе совсем не идёт такой видок, Анита, – протянул он, брезгливо окинув взглядом моё простое платье, россыпь веснушек и светлые пряди. – Выглядишь… нелепо.

За его спиной колыхалась толпа. Десятки глаз впивались в меня так, будто я сжимала в руках окровавленный нож. В их взглядах смешались ядовитое любопытство, первобытный страх и жажда той расправы, которую они гордо именовали «справедливостью». Все эти люди пришли увидеть спектакль: поимку демоницы, «убившую несчастного Жака и бедных сестер». И Идо Бутэрн, их сияющий пастырь, привел паству к долгожданному зрелищу.

Кто-то всхлипнул – так громко и надрывно, словно хотел прошить эту вязкую тишину насквозь. Сквозь сомкнутые ряды горожан, оцепеневших в предвкушении расправы, протиснулась мать Мирабель. В её глазах лихорадочно смешались чёрное отчаяние и жалкие крохи надежды. Она вглядывалась в меня, будто пыталась выцарапать, выгрызть из моего лица черты той доброй Аманды, которую привыкла видеть в своей лавке.

Но хрупкие иллюзии рушатся мгновенно. Гораздо быстрее, чем возводятся стены доверия. Женщину пробрала крупная, судорожная дрожь.

– Чудовище! – вырвалось из её груди. Голос сорвался, ломаясь на высокой ноте. – Моих девочек… и Жака… Что ты сотворила с ним?! – Она бросилась ко мне, вцепившись пальцами в мои пряди, словно надеялась выдрать правду вместе с волосами. – Верни его тело! Куда ты его уволокла, отродье?!

Но силы её иссякли. Горе и бессонные ночи выпили женщину досуха. Она бессильно осела на пол, и Мирабель тут же подлетела к ней, обхватила за плечи, закрывая собой, – хрупкий щит против очередного удара судьбы. Девочка снова принялась объяснять – тихо, сбивчиво, захлёбываясь словами – что всё было совсем иначе. Но, поймав мой взгляд, замолчала. Она поняла. Поняла то, что я усвоила уже вечность назад: люди охотнее верят в ту ложь, которая им удобна. Жить в коконе привычных истин куда комфортнее, чем сталкиваться с колючей, неудобной правдой. Я сотни раз пыталась доказать, что не являюсь злом во плоти… но кому это было нужно, кроме меня самой?

Шёпот в коридоре стал колким и сухим, как песок во время бури. Взгляды толпы резали по коже – целенаправленно, безжалостно. Говорят, к ненависти можно привыкнуть. Ложь. Каждый раз она ощущается по-новому: то ледяным ожогом, то жгучей солью на открытой ране.

Я сбросила чары. Рывком. Пусть видят настоящую. Ту, на чье имя они изливают свою желчь. Ту, на кого им так удобно сваливать собственные страхи и потери. Тяжелая, ледяная аура демоницы заполнила палату, вытесняя кислород. Это больше не была Аманда. Это была я.

Толпа зашлась в яростном гуле. Страх прошелестел над их головами, словно взмах крыльев огромной ночной птицы. Если бы не Идо, они бы уже неслись прочь, захлёбываясь от ужаса. Но фанатичная вера в своего героя удерживала их на месте – словно невидимый, тугой поводок.

Боже, как же я устала быть его зловещей тенью. До тошноты. До мелкой дрожи в костях.

Я могла бы исчезнуть в одно мгновение. Просто сорваться с места, раствориться в ближайшей тени и подарить себе роскошь больше не слышать ни единого их слова. Бегство было моим старым, почти родным рефлексом. Но я лишь выше подняла голову. И встретила их ненависть прямым, спокойным взглядом – холодным, как поверхность замёрзшего озера. Я заставила себя поверить, что их слова – не удары, а всего лишь порывы колючего ветра, скользящие мимо.

Тени вокруг меня заволновались – чуткие, живые, хищные. Они тянулись к моим рукам, как звери, привыкшие охранять свою хозяйку: одни вибрировали от ярости, другие дрожали в тревожном, почти умоляющем порыве. Они хотели спрятать меня, выпустить клыки, растерзать этот мир за его несправедливость. Каждая тень шептала мне прямо в душу: «Не оставайся здесь. Уйди. Позволь нам утащить тебя туда, где они тебя не достанут».

Я же знала исход заранее.

Свет Идо всегда приходит первым, и он всегда побеждает.

Он шагнул вперед, и воздух в палате взорвался, словно лампа вспыхнула в кромешной тьме. Его сияние разгоняло мою тень с до обидного легкой, естественной небрежностью, будто моя суть была всего лишь утренней дымкой, а не частью плоти и крови. Эта его способность… Он никогда не замечает, как легко и непринужденно делает мне физически больно своим светом. Толпа за его спиной выдохнула разом, зачарованная этим блеском, этим явлением героя. Ни один из них не мог даже представить, каково это – когда твою душу и тело перечёркивает чужое, чужеродное сияние.

– Побыстрее можешь? – бросила я, протягивая запястья. Слова вышли резкими, как осколки льда. – Или ты предпочитаешь смаковать момент триумфа?

Он лишь усмехнулся в ответ и защёлкнул на моих руках подавляющие наручники.

Холодный металл был липким и противным, словно впитал в себя пот и страх десятков людей, через чьи руки он прошёл. Для обычного, слабого мага такие оковы – приговор, конец пути. Для меня – всего лишь неудобство на пару часов. Но этого времени вполне достаточно, чтобы выволочь меня в темницу, выставив на всеобщее обозрение.

Мы двинулись по коридору. Люди расступались, но никто не уходил. Они не просто смотрели – они жадно рассматривали меня, как редкий, уродливый экспонат на ярмарке. Уже на улице кто-то бросил камень, потом второй. Камни не долетели: их ненависть оказалась гораздо мельче, чем их же собственная трусость. Даже закованная в цепи, я не становилась для них безопасной – они боялись задеть монстра, который, как им казалось, лишь притворяется слабым.

Идо же слышал совсем другое.

Он шел под аккомпанемент восхищённых вздохов. Восклики: «Герой!», «Молодец!», «Наш спаситель!» гремели вокруг.

Его свет грел им души, наполнял надеждой. Мою же тьму они воспринимали как вселенский холод, который нужно загнать поглубже, запереть на замок и заклеймить позором.

Больно ли это? Да, до скрипа зубов.

Обидно? До безумия, до желания разнести этот мир к чертям.

Я ведь тоже когда-то была жертвой – просто героиней другой, неудобной истории. Потеряла одну семью, едва не лишилась второй. Защищала тех, кто был слабее, кто не мог дать отпор. Наказывала тех, кто причинял им боль. Делала всё то, что, по идее, должны делать герои.

И получила в итоге… вот это. Цепи. Ненависть. Позор.

Я скользнула взглядом по толпе, задерживая его на секунду на каждом лице, затем перевела взгляд на Идо – такого сияющего, уверенного в своей правоте. Их избранника и любимца, который никогда не замарает руки.

Я тоже хотела быть как он. Хотела стоять рядом, а не плестись покорно за его спиной в кандалах. Хотела, чтобы люди хоть раз увидели во мне не угрозу, а союзника. Хотела, чтобы им было не всё равно, кто я на самом деле.

Но судьба решила иначе. Так вышло, что я – его мрачный фон. Контраст, на котором он сияет ещё ярче.

И, кажется, это бесконечное шоу завершится лишь тогда, когда один из нас окончательно перестанет существовать.

Математика этой трагедии была предельно проста и жестока. Если погибну я – его превознесут как величайшего мессию, очистившего мир от скверны. Если же падет он – меня окончательно заклеймят исчадием ада, погубившим последнюю надежду человечества.

Несправедливость давно перестала быть для меня чем-то внешним – она стала моей верной, неразлучной спутницей. И я до изнеможения, до тошноты устала волочить её за собой, точно тяжелую заколдованную цепь, к которой меня приговорили ещё до первого вздоха. С каждым прожитым годом, с каждым новым шагом эта цепь врезается в плоть всё глубже, становясь неподъёмной.

Мы добрались до экипажа – добротной, вычищенной до блеска кареты, которая своим видом подчеркивала статус владельца. Я поднялась внутрь молча, не проронив ни звука и даже не попытавшись огрызнуться, хотя язвительные слова так и просились на язык. Ситуация была до абсурда комичной: по всем законам жанра «особо опасную преступницу» полагалось везти в железной клетке, скованной магическими печатями и обвешанной амулетами так, чтобы остались видны одни глаза.

Однако Идо неизменно шёл наперекор правилам. Он предпочитал держать меня при себе – на расстоянии вытянутой руки, под своим неусыпным сияющим надзором. Так ему было спокойнее. Или, если быть до конца честной, так ему было проще тешить свое эго мыслью, что его свет безраздельно торжествует над моей тьмой.

Я тяжело опустилась на сиденье. Жёсткое дерево под тонкой обивкой встретило мою спину ледяным холодом, словно даже сам экипаж протестовал против моего присутствия.

Идо сел напротив. Он тут же впился в меня взглядом – прямым, пугающе внимательным и невыносимо глубоким. Казалось, он всерьез вознамерился прошить меня насквозь, пробиться через кожу и кости в те потаённые глубины, где я прятала остатки своего настоящего «я». Туда, где под толстым слоем пепла хранились боль, истина и моё истёртое в кровь, бесконечно усталое сердце.

Он, конечно, не мог увидеть там ничего. А если бы и увидел – вряд ли бы сумел осознать масштаб разрушений.

А вот я… Если бы я дала волю своей силе, то могла бы легко приподнять завесу его сознания. Узнать, о чём на самом деле думает Великий Герой, глядя на Демона, которого он годами преследует по пятам.

Наверняка мысли его были до тошноты предсказуемы.

«Скольких она погубила? Сколько ещё успеет убить, прежде чем я её остановлю? Когда я наконец найду в себе силы завершить то, что должен был сделать ещё шесть лет назад?»

И, возможно, где-то на самом дне его души, тихим, едва различимым эхом бился другой вопрос: «Почему я всё ещё… медлю?»

Прошло уже долгих шесть лет.

Шесть лет с того рокового дня, когда погиб его учитель. Шесть лет, вымощенных яростью, кровавыми клятвами, изматывающими погонями и случайными встречами, которые неизменно заканчивались не финальным ударом, а лишь очередным витком по нашему общему проклятому кругу.

Весь мир замер в ожидании, что он прикончит меня – быстро, эффектно, по всем канонам героических баллад. Он и сам, вероятно, жаждал этого финала. Так почему же, вопреки логике и здравому смыслу, я всё ещё дышу?

Если его истинная месть заключалась не в смертоносном заклинании, а в этих бесконечных, изощрённых уколах – в презрительных взглядах толпы, в их ядовитых криках и обвинениях, в том страхе, который я сею против воли… Если он хотел сделать меня вечной тенью своего триумфа, фоном, на котором его святость слепит глаза – что ж, тогда он бесспорно победил.

Он раздавил меня этой медленной, тягучей, высасывающей душу вендеттой. И я действительно устала. Глубже и безнадёжнее, чем могла признаться даже самой себе.

Я медленно подняла голову.

Разумеется, он не отводил взгляда. Смотрел прямо, с тем непоколебимым, уверенным спокойствием, за которое его боготворила паства. Всё как всегда. Идеально. Безупречно. Тошнотворно.

– Ты сегодня на удивление тихая, Анита, – произнес он ровным, почти лишённым эмоций голосом, в котором, однако, слышался опасный рокот.

«Тихая»… Какое забавное, почти издевательское наблюдение.

В этот момент мне до судорог хотелось расхохотаться ему в лицо – громко, истерично, до хрипа. Или ударить его, вложив в замах всю скопившуюся горечь, лишь бы стереть это праведное, «правильное» выражение с его лица.

Внутри всё сжималось в тугой ледяной узел. Каждый глоток воздуха давался с трудом, царапая горло, словно я вдыхала битое стекло. Моё сокровенное желание было пугающе, до боли простым. Я хотела нести свет. Хотела защищать слабых. Мечтала стоять с ним плечом к плечу, как равная.

Но реальность распорядилась иначе. За моими шагами всегда тянулся липкий след смерти, а за его – ослепительное сияние.

И каждый раз, когда я задавала себе проклятый вопрос «почему?», ответов становилось только меньше.

Почему мне в удел досталась эта удушающая тьма?

И почему ему… досталось всё?

– Ну? – он сложил руки на груди, не сводя с меня испытующего взгляда. – Скажешь наконец, что там произошло на самом деле?

– Ты и так всё знаешь, – я резко отвернулась к окну. За стеклом равнодушно мелькали придорожные деревья. Им, безмолвным великанам, было плевать на нас, плевать на тот шлейф из сплетен, ужасов и проклятий, который мы волочили за собой через полкоролевства. – Я убила детей. Прикончила мужчину, который героически бросился на помощь. Что ещё ты жаждешь услышать? Подробности? Цвет крови в лунном свете?

– Я хочу знать цель, – отчеканил он. Голос его оставался пугающе спокойным, будто мы обсуждали не резню в подвале, а скучный маршрут предстоящего путешествия.

Внутри меня что-то с сухим хрустом лопнуло, точно кость под тяжёлым сапогом.

– Ты слишком милосерден к убийце, Идо! – выплюнула я. Голос сорвался на крик, болезненный и резкий. – Я сделала это, потому что мне так захотелось! Понял?! Захотелось почувствовать вкус чужой жизни! Чтобы кровь была теплой, чтобы она дымилась на пальцах! Этого тебе достаточно для приговора?!

Ярость вспыхнула мгновенно – плотная, белая, как раскал1нный металл, готовый прожечь мои ребра изнутри. Хотелось выть, впиваться ногтями в стены, крушить всё вокруг. Хотелось стереть себя из реальности, лишь бы не видеть его лица – сосредоточенного, внимательного, лишённого даже тени страха.

Он никогда не боялся меня. Ни секунды за все шесть лет. И в этом была его главная сила – глупая, вызывающая, смертельно опасная для нас обоих.

Магия внутри меня вздыбилась и рванулась наружу, словно зверь, которому слишком долго сдавливали глотку. Подавляющие оковы на запястьях треснули с жалобным звуком, рассыпавшись, будто они были сплетены не из закалённой стали, а из хрупкого валежника. Тьма хлынула из всех углов кареты – густая, вязкая, как кипящая смола, она в мгновение ока поглотила пространство.

Но до него она не дотянулась.

Вокруг Идо вспыхнул свет. Мягкий, почти ласковый, но несгибаемый, как алмазная стена. Как вода, которая послушно принимает форму сосуда, но которую невозможно сломать или подчинить. Его сияние лениво оттеснило мою тьму, рассеяло её, заглушило, словно всё моё могущество было лишь горсткой дорожной пыли.

А его взгляд… этот бесконечный, пронизывающий взгляд. В нем читалось снисходительное спокойствие и – что было хуже всего – глубокое сожаление.

И снова – ни капли страха.

Будто я для него – не смертоносный враг, а стихийное бедствие, которое нужно просто переждать. Словно я – трагическая ошибка мироздания, которая рано или поздно исправится сама собой.

От этой его уверенности хотелось кричать до кровавых хрипов в легких.

– Пора с этим кончать, Бутэрн, – прошипела я, чувствуя, как тьма в груди сворачивается тугой, ядовитой спиралью.

Сколько можно топтаться на одном и том же окровавленном месте? Эти бесконечные схватки превратились в дурную бесконечность: я рву цепи – он кует новые. Я растворяюсь в ночи – он выслеживает меня по запаху страха. Толпа шипит, мир захлёбывается в осуждении, и каждое утро становится лишь блеклой копией предыдущего.

Если финал предрешён, то к чему эти отсрочки? Почему бы не ускорить неизбежное?

Дверца кареты разлетелась в щепки, словно была склеена из старой бумаги. Тени хищно рванули наружу, расползаясь по воздуху живыми чёрными кляксами, и я выскользнула следом за ними, жадно втягивая воздух. Он был сырым, тяжёлым, пропитанным запахами грядущего ливня, прелого мха и того звенящего покоя, который всегда предшествует буре.

– Поторопись, герой! – бросила я через плечо, не оборачиваясь. – Я собираюсь навестить твоих ненаглядных любимчиков!

Ответа я не ждала. Я знала его насквозь: Герой не посмеет оставить беззащитных жителей на растерзание Демону. Он пойдет за мной, как привязанный, до самого конца.

Я сорвалась с места, мчась к шпилю старого, умирающего замка, чей силуэт уродливым пальцем грозил небу из-за верхушек деревьев. Когда-то он был гордым оплотом Эйрдана, зорко следящим за трактами. Теперь же от величия остались лишь груды серых, покрытых лишайником камней и смотровая площадка – место, где когда-то шептали признания, назначали тайные свидания и писали стихи.

Романтичное гнёздышко, которое я выбрала декорацией для своей последней сцены.

Мне нужны были зрители. Свидетели. Напуганные обыватели, досужие путешественники, жадные до сенсаций охотники за слухами. Этой публике только дай повод – и они сотворят легенду. Мне нужно было, чтобы вся эта многолетняя ложь наконец оказалась под прицелом сотен глаз. Чтобы больше не осталось лазеек для сомнений. Чтобы этот раз стал финальным аккордом, который изменит хоть что-то в нашей затянувшейся пьесе.

Небо над лесом тяжело провисло, точно набрякшее кровью. Тучи двигались рваными тёмными пластами, будто невидимый исполин распарывал их изнутри. Озоном и грозой пахло так густо, что казалось, будто само небо вот-вот рухнет на землю под собственной тяжестью.

Ветер подхватил моё сбивчивое дыхание, подгоняя в спину.

Самое время для грандиозного конца или нового начала – теперь это уже не имело значения.