Читать книгу Тень против света - - Страница 5

Воздух в комнате давно пропитался липкой, влажной затхлостью и тем специфическим человеческим страхом, который въедается в стены так же упорно, как чёрная плесень. Тени в углах не просто лежали – они копошились, сгущаясь в комья живой, пульсирующей тьмы. Их невнятный шепот почти заглушал болезненное жужжание лампы под потолком. Свет дрожал, словно осознавал собственное бессилие в месте, где полноправной хозяйкой воцарилась ночь.

У стены, со связанными запястьями и лодыжками, примостилась девочка. Маленькая, почти прозрачная от изнеможения, она казалась хрупким призраком. Кожа была испещрена свежими ссадинами, будто по ней методично полосовали колючей проволокой. Голова ребенка бессильно клонилась к груди; казалось, ещё секунда – и тонкая нить её сознания окончательно истончится и лопнет.

Чуть поодаль, вжавшись в угол, скулил мужчина. Он пытался буквально вплавиться в облупившуюся штукатурку, надеясь, что она укроет его от моего взгляда. В его широко распахнутых глазах плескался первобытный ужас, а поверх него масляным пятном плавала нелепая, граничащая с бредом надежда.

– Не подходи, монстр! – выплюнул он, и его голос дал трещину.

Я не сводила глаз с девочки. Монстр…

– Он придет! Он спасет меня, слышишь?! – Мужчина внезапно зашёлся рваным, хриплым хохотом. Этот смех был дерзким, судорожным – попыткой удержать крохи ускользающей власти. – Я расскажу всем, что ты сделала! Он уничтожит тебя! Ты сдохнешь в муках, тварь!

– Да заткнись ты. – Я лениво взмахнула рукой.

Повинуясь моему жесту, тень сорвалась с пола. Она вытянулась живой иссиня-чёрной лентой и хлёстко сомкнулась на его горле. Мужчину подбросило в воздух – легко и небрежно, словно старую тряпичную куклу. Воздух вырывался из его легких с сиплым скрежетом, но он всё ещё пытался выдавить из себя слова, цепляясь за жизнь остатками разума.

– Он… он найдет… но если сейчас отпустишь… я… я промолчу… – Его пальцы беспорядочно молотили по воздуху, пытаясь схватить незримую удавку, но лишь бессильно скользили сквозь мрак. Животный страх в его зрачках сменился лихорадочным, отчаянным торгом. – Эй… мы же похожи! Ты и я… мы в одной лодке! Ну же! Я тебя не выдам!

Я подошла ближе, слушая, как ломается его голос – трещит, как маска из сухой глины, подбирая новую роль, способную его выручить.

– Может, лодка и одна, – я сделала ещё шаг, и пространство вокруг меня ощутимо похолодало, – но гребём мы точно в разные стороны. Ничтожество.

– Не-еет, – уголки его рта дернулись, пытаясь сложиться в подобие улыбки. – Я знаю, кто ты. Анита Зинвер. Все знают. Знают, что ты делала. Ты убийца. Если отпустишь… уйдём отсюда вместе. Никто не пострадает. Ты же понимаешь – люди поверят мне. Я даю тебе шанс.

– Шанс? – я коротко хмыкнула, и этот звук в тишине подвала прозвучал как щелчок взводимого курка. – Обойдусь, благодарю. Но в одном ты всё же прав.

Я подошла вплотную, сокращая дистанцию до того предела, когда мой шепот стал для него громче крика. Схватила его за подбородок, заставляя смотреть прямо в мои зрачки, в которых отражалась лишь его собственная ничтожность.

– Мне никто не поверит, – я злобно, почти оскалом, улыбнулась. – Но с чего ты взял, мразь, что у тебя будет возможность хоть что-то рассказать? Неужели ты в своем горячечном бреду поверил, что монстр просто разожмет когти и укажет тебе на дверь? Наивно. Даже для такого дегенерата, как ты.

Смех едва не вырвался наружу, но я подавила его, оставив в глазах лишь безжизненный холод вечной мерзлоты.

– Свободы не будет. Ни в этом мире, ни в следующем.

Он судорожно распахнул рот, собираясь выплюнуть очередную порцию ядовитых угроз, но тьма, словно живой кляп, мгновенно втиснулась ему в глотку. Звук захлебнулся, превратившись в невнятное, жалкое бульканье.

– И я напомню тебе – почему.

Я прижала ладонь к его лбу. Чужая память хлынула на меня тяжелым, зловонным потоком, будто я с головой нырнула в сточную канаву.

Новый город. Фасад примерного семьянина. Очередная жена и три падчерицы. Тошнотворная обыденность: совместные ужины, проверка уроков, лицемерные улыбки по вечерам. И сладкая, гнилостная тайна, которую он лелеял внутри. Я видела всё его глазами: сальные взгляды в замочную скважину… «случайные» касания, от которых по коже бежали мурашки… а потом – подвал. Вязкий полумрак. Солёный вкус слез. Хруст разрываемой ткани и путы на тонких запястьях. Глухие, задавленные всхлипы, от которых сердце должно было разрываться, но его лишь раззадоривало. Чужие жизни, которые он крошил с той же легкостью, с какой ребенок обрывает крылья мухе.

Я вырвалась из его воспоминаний рывком, будто проломив ледяную корку над черной водой. Легкие горели, но прежде чем я успела сделать вдох, нахлынула моя собственная память.

Похороны. Два крошечных гроба, утопающих в белых цветах. Светловолосые близняшки, так и не успевшие повзрослеть. Их мать, буквально распадающаяся на куски от горя, и он… Этот великий актер, так истово рыдавший на публику, что даже у случайных прохожих сжималось горло. Тогда я, ослеплённая общим трауром, сочувствовала ему. Жалела их «разрушенное» гнездо. Мне и в голову не пришло искать виновного так близко – он казался воплощением безутешного отца.

Я помнила этих девочек. Живые, солнечные, упрямые – из тех редких детей, что хватают жизнь за рукав и смеются ей в лицо, не подозревая, насколько жестоким может быть мир.

И была третья сестра – Мирабель. Единственная, кого я успела вырвать из его липких лап до того, как тьма поглотила её без остатка.

Они часто прибегали ко мне. Я до сих пор слышу их звонкий смех, разлетающийся по саду, и чувствую аромат свежего ягодного пирога. Мирабель была тише остальных – серьёзная, с амбициями и мечтами о магической академии. Но младшие, смеясь, затаскивали её в мой дом, и я помню, как она, застенчиво улыбаясь, просила добавки, пока её сестры наперебой рассказывали о своих детских секретах.

Теперь этот смех стал пеплом. И цена за этот пепел будет выплачена сполна.

На похоронах Мирабель не проронила ни слезинки. Не от холодности – о нет, она любила сестер больше жизни. Просто кто-то должен был стать хребтом этой рассыпающейся семьи, пока мать тонула в истериках, а отчим виртуозно разыгрывал безутешное горе. Но в ту же ночь я услышала её первый надрывный всхлип.

Она сидела в моем саду прямо на сырой, ледяной земле, прижавшись к жёлтым первоцветам – тем самым, что они когда-то посадили втроём, смеясь и пачкая ладони в чернозёме. Мирабель проводила дрожащими пальцами по лепесткам и что-то шептала им, будто надеялась, что цветы станут проводниками в мир мертвых. В тот миг она казалась такой прозрачной и беззащитной, словно весь мир мог раздавить её одним тяжелым вздохом. Я молча накинула ей на плечи свою теплую кофту и осталась сидеть рядом до самого рассвета, охраняя её покой, пока милосердный сон наконец не вырвал её из лап отчаяния.

Через пару дней она снова заглянула ко мне, ища приюта от тишины опустевшего дома. А вечером за ней пришел он – тот самый человек, которого сейчас безжалостно душила моя тень. Безупречно вежливый. Одуряюще заботливый. Его внимание было таким вкрадчивым и мягким, что в него невозможно было не поверить. Тогда я ещё не видела гнили под этим лоском.

Правда вскрылась позже, ударив наотмашь. Но я успела вмешаться. Успела вырвать её из этой паутины.

Я знала цену заранее: чтобы спасти её, мне пришлось сбросить человеческую кожу и явить свое истинное «я». Раскрыть свою природу. Но я не пожалела об этом ни на долю секунды. Потому что настоящий, ледяной ужас, иссушающий кости, наконец-то поселился в его глазах. И этот страх принадлежал ему по праву – как заслуженное клеймо.

Больше ни одна жизнь не оборвется от его рук. Теперь он будет захлебываться собственными кошмарами, запертый в них до скончания времен.

Мрак сжался, превращаясь в черную точку. Тело мужчины конвульсивно дёрнулось и исчезло, втянутое в мой кулон, словно в бездну. В комнате воцарилась звенящая пустота. Воздух вокруг будто облегчённо выдохнул, гася отголоски магической бури.

Я закрыла глаза, позволяя истинному облику дрогнуть и растаять. Секунда – и я вновь натянула привычную маску: аккуратное светлое каре, теплые карие глаза, россыпь веснушек на переносице. Скромная, тихая девушка, к которой соседи давно привыкли.

Тени бережно, словно на руках, подхватили невесомое тело девочки. Я понесла её в городскую больницу, где меня знали как Аманду – травницу с окраины, собиравшую коренья в сумерках. На ходу я сочиняла легенду: услышала крик, бросилась на помощь, нашла ребенка в подворотне без сознания… Преступника, разумеется, «не разглядела».

Врачи всполошились мгновенно. Я стояла в коридоре, глядя, как они суетятся над малышкой, пока белые двери не закрылись перед моим носом. Только тогда я позволила себе уйти, чувствуя, как внутри всё сжимается от горького торжества и бесконечной, выматывающей усталости.

Дом встретил меня не просто тишиной, а глухой, давящей пустотой. Стоило переступить порог, как ноги подогнулись сами собой, и я безвольно осела на холодный деревянный пол, вцепившись пальцами в светлые, чужие волосы.

Грудь разрывало изнутри острыми осколками вины. Хотелось выть, биться в истерике, плакать навзрыд – но я не могла. Источник слёз давно иссяк, будто их выжгли каленым железом вместе с той единственной частью меня, что когда-то умела чувствовать мягкость и сострадание.

Я винила себя за всё. За то, что опять проморгала опасность. Опять опоздала на пару секунд, которые стоили кому-то жизни. Снова позволила тьме забрать своё. Сколько раз я пыталась вырваться из этого проклятого, кровавого круга? И сколько раз судьба пинками возвращала меня на ту же дорогу, испытывая мою сломленную прочность?

И как только у этого Жака хватило наглости угрожать ИМ? Хотя чему тут удивляться. Подонки, вроде него, всегда хватаются за имя Идо Бутэрна так, будто это их личный щит. Как камень, который можно бросить в меня, будучи уверенными, что Он – Герой – встанет на их сторону.

Он герой, да. Но не слепец.

Узнай он правду – узнай, что этот Жак творил с детьми – Он свернул бы мерзавцу шею без малейших колебаний. Только его бы назвали спасителем и ангелом возмездия. А меня – снова чудовищем.

Люди верят людям. Демону же не верят вовсе. И ждать этого снисхождения я перестала много лет назад, похоронив надежду глубоко под землей.

Я выдохнула, откинув затылок на скрипучую дверь. Он скоро будет здесь. Я почти не сомневалась, что слухи о случившемся уже расползлись по городу, как ядовитые змеи. Опять заговорили, что Анита Зинвер объявилась в новом убежище и устроила очередной хаос. Конечно, кто же ещё, как не я, серийная убийца из детских страшилок.

Пальцы сжали волосы до боли. Внутри всё клокотало, будто в меня залили расплавленный металл. Усталость висела на плечах невыносимым грузом, тяжелая, как мокрый брезентовый плащ.

Я меняла обличья, имена, дома, города – а в итоге всё неизменно возвращалось к одному. Он находил меня. Снова. И снова. Шесть лет, одно и то же бесконечное, проклятое кольцо Сансары.

Чёртов Идо Бутэрн.

Когда дыхание наконец стало ровнее, я заставила себя подняться и пойти в ванную. Хотелось смыть с себя этот день, соскрести его запах, его липкие следы с кожи. Просто заснуть, а утром – бежать, уйти из города, пока не поздно. Если судьба даст мне время на ещё один побег.

Отражение в зеркале мне не нравилось совсем. На меня смотрела мягкая, добрая девчонка с наивными глазами – настолько чужая, настолько фальшивая, что хотелось разбить стекло. Маска, натянутая слишком плотно, до ссадин.

Я моргнула – и чары растворились. Темные волосы упали по плечам, а знакомые, свои, голубые глаза глянули холодно, ровно, как сквозь толщу льда. Но я-то знала правду: под этим льдом просто защита. Глухая стена, чтобы не развалиться на части окончательно.

Вот она – настоящая я. Та, которой пугают непослушных детей перед сном. Та, кому приписывают сотни смертей, которых я не совершала. Та, кому, по мнению большинства людей, место только в холодной земле.

А иногда я и сама задумывалась… может, они правы? Может, смерть была бы избавлением, более простым и милосердным исходом, чем этот бесконечный бег? По крайней мере, она принесла бы покой мне и облегчение тем, кто меня боится.

Ведь никто даже не пытался услышать мою правду. Людям куда уютнее верить в кровавые сказки, чем в историю о том, что за всю свою долгую, изломанную жизнь я лишила дыхания лишь одного человека. Того самого, кто когда-то превратил мой дом в пепелище и попытался проделать это снова. Его смерть никогда не была моей страстью – она была горькой необходимостью. Мне нужно было лишь защитить тех, кого я любила до дрожи в пальцах, до звона в ушах.

В итоге я всё равно их потеряла. Не потому, что их у меня отняли – а потому, что я сама сделала шаг в тень. Ушла, разрывая связи по живому, чтобы никто из них больше не оказался под прицелом чужой ненависти. Это решение кромсало меня изнутри, точно ржавыми когтями, но они остались живы. А значит, цена была оправдана. Чем дальше люди от меня, тем безопаснее их завтрашний день.

Я медленно провела ладонью по волосам, пытаясь унять рой мыслей, которые жалили, как осколки битого стекла. Тяжелый, выматывающий вздох сорвался с губ. Ледяная вода, плеснувшая в лицо, немного отрезвила, но не дала очищения. Никакая влага мира не способна была смыть накипь прожитых лет.

Комната встретила меня вязкой, беспросветной тишиной. Ночь не подарила сна – лишь медленное погружение в густой мрак, где призраки прошлого шептали громче любых живых голосов.

Утром, прежде чем навсегда покинуть этот город, я позволила ногам вести меня туда, куда тянула незримая, тяжелая цепь долга.

Я подняла голову, только когда остановилась у самого края. Две маленькие, ещё свежие могилы. Две аккуратные таблички, две солнечные улыбки на фотографиях – застывший свет, который больше никогда не согреет этот мир.

Я опустилась на колени, бережно положив на темную, рыхлую землю букет жёлтых цветов. Жалкая мелочь, но это было единственное, что я могла им принести.

– Теперь с ней всё будет хорошо… – прошептала я, и голос мой едва не сорвался. – Обещаю.

Внутри клокотало невысказанное. Хотелось кричать о том, как отчаянно я пыталась успеть. Просить прощения за то, что опоздала. За то, что не смогла закрыть их собой. Но слова – это лишь пустой ветер над кладбищем. Они не воскресят мертвых и не утихомирят боль в груди.

Поэтому я просто замерла рядом на несколько долгих секунд, впитывая эту тишину… и ушла, не оборачиваясь.

Мне оставалось навестить последнее место, мимо которого я не имела права пройти.

Больница встретила меня привычным стерильным холодом: белым светом, резким запахом спирта и короткими, приветливыми кивками медсестёр. Травницу Аманду здесь знали. Аманда никого не пугала. Аманда была «своей» – тихой, надёжной и совершенно безобидной.

В палате Мирабель лежала тихо и безмятежно, напоминая обычного ребенка, который просто утомился после затянувшейся игры. Лишь багровые синяки и пугающе отчетливые следы от веревок на запястьях кричали о пережитом ужасе. Я замерла у изножья кровати, позволяя себе роскошь просто смотреть. Мне нужно было убедиться воочию: она дышит. Она в безопасности. Для неё этот кошмар наконец-то остался в прошлом.

Я уже развернулась к выходу, когда за спиной раздался надтреснутый, едва различимый шепот:

– Прости меня…

Голос был слабым, но в нём что-то дрогнуло – и это был не страх, не брезгливое отторжение, а нечто пронзительно настоящее.

Мирабель смотрела на меня широко распахнутыми глазами. Тень испуга, разумеется, ещё металась в их глубине – люди всегда боятся Аниту Зинвер, это заложено в них на уровне инстинктов. Но под этим слоем, где-то в самой сердцевине, теплилась живая, искренняя благодарность. И вина – горькая, совершенно неуместная вина.

Я понимала её без лишних слов. Она назвала моё имя, когда её допрашивали, и окружающие услышали только его – имя монстра. Ей не дали объясниться. Не дали рассказать, как всё было на самом деле. И теперь она винила себя в том, что на меня снова открыли охоту.

Девочка попыталась приподняться, превозмогая слабость, но я мягко коснулась её плеча, принуждая лечь обратно на подушки.

– Ты ни в чем не виновата, – произнесла я, и мой голос, обычно холодный, смягчился. Я осторожно провела ладонью по её спутанным золотистым волосам. – Тебе не за что извиняться. Если кто и должен молить о прощении… так это я. Я не успела спасти твоих сестер. Если когда-нибудь в твоём сердце найдется место для милосердия… прости меня за это, Мирабель.

Её губы судорожно задрожали, а в глазах моментально вскипели слезы. Она порывисто потянулась ко мне и уткнулась лицом в мою грудь – маленькая, тёплая, живая. Я обняла её в ответ, чувствуя, как её хрупкие плечи сотрясаются от беззвучных рыданий.

И в этот миг я ненавидела себя так сильно, как никогда прежде. Ненавидела за то, что чувствовала это тепло там, где давно должна была быть выжженная пустота. За то, что это мимолетное чувство близости казалось мне правильным, почти радостным… и совершенно незаслуженным.

Она не видела во мне чудовище. В её глазах я была человеком.

Но цена этого прозрения была невыносимо высокой. Чтобы увидеть во мне живую душу, ей пришлось пройти сквозь такое горнило боли, через которое не должен проходить ни один ребенок.

Я бы всё отдала, лишь бы она по-прежнему верила в самые жуткие сплетни обо мне. Лишь бы её сестры были живы. Лишь бы у них была та простая, залитая солнцем жизнь, которую они заслужили.

Но реальность оказалась злобной, беспощадной и патологически упрямой стервой. Она никогда не делала скидок и не знала жалости.

Мне оставалось лишь крепко прижимать её к себе, слушать рваное дыхание и молиться всем богам, чтобы хотя бы часть этой боли осталась здесь, в стенах больницы. А я… я снова исчезну, как делала это сотни раз. Исчезну, чтобы никто из них больше не оказался рядом со мной, когда тьма в очередной раз придет собирать свою кровавую жатву.