Читать книгу Ненужные люди - - Страница 13

Комната была гробом, обитым бархатом цвета запекшейся крови. Воздух стоял густой, пропитанный запахом восковых свечей, дорогих, но старых духов с ноткой гниющих лилий и пыли, въевшейся в вековые ковры. Единственным источником света был тяжелый канделябр на столе перед ней. Его семь пламен дрожали, отбрасывая на стены качающиеся тени, похожие на изможденных марионеток.

Амаранта сидела, прямая и недвижная, как фарфоровая кукла в витрине антиквара. Ее платье, изысканный хаос черного кружева и темно-фиолетового шелка – сливалось с тенями. Кожа лица и обнаженных плеч была мертвенно-бледной, почти фосфоресцирующей в полумраке, контрастируя с губами, накрашенными в цвет спелой вишни, готовой лопнуть. Глаза, огромные и темные, как бездонные колодцы, смотрели не на карты, которые ее тонкие, почти прозрачные пальцы с длинными алыми ногтями перебирали на столе, а куда-то сквозь стены, сквозь время.

На столе, рядом с канделябром, лежал небрежно брошенный веер из страусиных перьев, поблекших и обломанных. Рядом стоял пустой бокал для шампанского с высохшим рубиновым пятном на дне. И маска. Полумаска из черного бархата и позолоченного картона, с чуть приподнятыми в вечной усмешке уголками губ. Она лежала лицевой стороной вниз, словно стыдясь своего праздничного бесстыдства.

Карты ложились с тихим шелестом, похожим на вздох умирающего. Пасьянс «Паук». Черви, пики, трефы… Они сплетались и расплетались под ее пальцами, узор фатума, выложенный на зеленом сукне. Амаранта не играла – она наблюдала. Каждое движение руки было медленным, ритуальным. Казалось, она ждет знака не в раскладе, а от самой Судьбы, сидящей с ней за этим столом в образе пустого кресла напротив.

Ее взгляд скользнул к большому, покрытому патиной зеркалу в тяжелой золоченой раме. Оно отражало комнату искаженно, как подводный мир. И ее саму – бледное видение в ореоле тусклого света. Но было ли это отражение? Или призрак той, кем она была до того, как вечность легла морщинкой у глаз и тяжестью в костях? Иногда ей казалось, что отражение моргает не в такт с ней. Иногда – что улыбается той самой застывшей улыбкой брошенной маски.

За окном, плотно завешенным плюшевыми шторами цвета запекшейся крови, бушевал осенний ветер. Он выл в трубах старинного особняка, словно души всех ее прошлых любовников, всех зрителей, аплодировавших ее угасающей красоте на сцене этого маленького частного театра разврата и меланхолии. Театр давно опустел. Сцена покрыта пылью. Зрители прах или скука.

Она положила карту. Король пик. Он лег поверх дамы червей. Не сошлось. Пасьянс не складывался. Как и ее жизнь последние… сколько? Годы? Десятилетия? Время в этой комнате текло как загустевший сироп, сладкий и удушливый.

Внезапно пламя одной из свечей дернулось и погасло с тихим шипением, выпустив тонкую струйку черного дыма, пахнущую смертью и ладаном. Тень на стене резко выросла, поглотив половину ее лица. Амаранта не вздрогнула. Только ее алые губы дрогнули в подобии улыбки – улыбке Моны Лизы, знающей слишком много и давно пресытившейся знанием.

Она подняла взгляд от карт. В зеркале что-то изменилось. В углу рамы, в самом мраке, где патина была гуще, возникло движение. Неясный силуэт. Мужской? Женский? Просто сгусток тьмы, принявший форму? Он не приближался. Не угрожал. Он просто был. Наблюдал. Как она сама наблюдала за пасьянсом. Как зритель в ложе наблюдает финальный акт давно надоевшей пьесы.

Амаранта медленно протянула руку, руку скелета, обтянутую пергаментной кожей, украшенную одним-единственным перстнем с крупным темным аметистом. Не к оружию (его тут не было), не к колокольчику вызова горничной (горничная давно не приходила). Она взяла маску. Черный бархат был холодным и мягким, как могильная земля. Она поднесла ее к лицу. Не надевая. Просто прикрыла нижнюю часть от носа до подбородка. В зеркале теперь отражалось существо с ее огромными мертвыми глазами и зловещей, застывшей в вечной усмешке маской. Две сущности в одном теле. Актриса и Смерть. Или Актриса, ставшая Смертью?

Пламя другой свечи затрепетало, готовое погаснуть. Тень от маски на ее лице казалась живой.

«Пора заканчивать фарс», – подумала Амаранта, но мысль прозвучала чужим голосом, голосом из зеркала или из маски. Она опустила маску обратно на стол, лицевой стороной вверх. Пустые глазницы и кривая позолоченная усмешка смотрели теперь прямо на нее. Насмехались? Ждали?

Она взглянула на пасьянс. Одна карта – валет треф – лежала чуть в стороне, перевернутая рубашкой вверх. Белый узор на зеленом фоне напоминал паутину. Или скелет листа.

Амаранта провела языком по алым губам. Вкус дорогой помады и чего-то медного. Она не убирала валета. Не пыталась вписать его в узор. Она просто сдвинула его пальцем чуть ближе к краю стола, к бездне за пределами света канделябра.

За окном ветер завыл с новой силой, сотрясая старые стекла. Пламя последних свечей затанцевало в предсмертной агонии, отбрасывая на стену за ее спиной огромную, искаженную тень – тень женщины с неестественно вытянутой шеей и когтистыми пальцами, тянущимися к ее собственной бледной, беззащитной спине.

Амаранта закрыла глаза. Не от страха. От пресыщения. От вечного ожидания финала, который все не наступал. В тишине комнаты, нарушаемой только воем ветра и шипением угасающих свечей, ей послышался тихий, хриплый смешок. То ли из зеркала. То ли из маски на столе. То ли из самой глубины ее собственной, давно истлевшей души.

Она открыла глаза. Пасьянс так и не сошелся. Финал откладывался. Снова. Осталось только ждать, пока не погаснет последняя свеча, и тени окончательно сольются в одну, вечную, непроглядную черноту. Игра продолжалась. Бессмысленная. Прекрасная в своем декадентском увядании. Как картина Мосса – застывший миг между последним вздохом и вечным молчанием.