Читать книгу Ненужные люди - - Страница 18

Кабинет пах не пылью, а медленным разложением бумаги и чего-то еще, неопределимого, но органического. Трое: Профессор Тупицын, лицо которого напоминало смятую схему забытых земель, с желтизной вокруг глубоко утонувших глаз. Ассистент Квазимов, чья кожа казалась прозрачной от бессонницы и вечного контакта с незримыми излучениями. И студент Щербатов, юноша с дрожью в пальцах и взглядом, цепляющимся за предметы, как за спасительные соломинки в болоте.

На столе, заваленном пожелтевшими трактатами о природе пустоты, стоял ящик. Простой, деревянный, с выжженной цифрой «7». Никаких надписей. Но изнутри… изнутри исходило оно. Не звук, а нечто вязкое, пульсирующее, словно дыхание спящего под землей не-зверя.

– Абсурд, – проскрипел Тупицын, потирая виски костяшками пальцев. Голос его был похож на скрип несмазанной двери в заброшенном доме. – Необъяснимо. Следовательно все это галлюцинация коллективного распада. Или… излучение незримого трупа, замурованного в стене. Квазимов, проверьте счетчики Гейгера на трупный фон.

– Профессор, – шепотом вставил Щербатов, прижимая ухо к шершавому дереву. – Там… не звучит. Там что-то живет. То ли плачут, то ли смеются… но смех этот… как скрежет зубов на грани судороги. И еще… шепот. На языке, которого нет.

– Живет?! – Тупицын резко встал, тень его исказилась на стене, приняв чудовищные очертания. – Гниение вашего сознания, Щербатов! Распад нейронов под гнетом бессмысленного бытия! Квазимов! Аппарат "Прозрение-Мрак"! Измерь субстанцию!

Выкатили чудовищный агрегат, спаянный из старых ламповых панелей и, казалось, фрагментов человеческих костей. Щупальца-датчики присосались к ящику. Стрелки замерли. Шкалы показывали нуль. Абсолютную пустоту. Мертвую зону.

– Видите? – Тупицын ударил кулаком по столу, отчего зазвенели склянки с мутными жидкостями. – Нуль! Научная пустота! Материализованная в ничто! Ваше "живет" – испарения вашего гниющего мозга! Фантом боли в ампутированной конечности реальности!

– Но оно… оно стучит! – закричал Щербатов, отпрянув. – Кулачком! По стенке! Тук-тук-тук… Как будто хочет… выбраться! Или… просит впустить!

Квазимов ткнул в ящик "Детектором Сущностей". Прибор молчал. "Анализатор Не-Бытия" завыл протяжно, но это мог быть сквозняк, несущий запах городского крематория.

– Объективно, профессор, – прошелестел Квазимов, записывая что-то кривым почерком в книгу с кожаной обложкой, напоминавшей содранную кожу. – Регистрируется абсолютное ничто. Ящик пуст. Существо как иллюзия распадающегося восприятия.

– Точн- – начал Тупицын, но не закончил.

Из ящика №7 хлынул… Смех. Не звонкий. Низкий, булькающий, как кипящая смола, полный такой первобытной, нечеловеческой радости, что у Тупицына кровь отхлынула от лица, оставив мертвенную синеву. Квазимов уронил перо, и чернила растекались по бумаге, как кровь из вскрытой вены. Щербатов замер, глаза его расширились до безумия.

– Слышите?! Оно здесь! Оно тут с нами! – его голос сорвался в визг.

– Молчать! – заорал Тупицын, и в его крике слышалось паническое бессилие. – Это… резонанс коллективного безумия! Эманация абсолюта в ничто! Или… Квазимов, вы вдохнули испарения "Эфира Вечного Распада"?!

Но ящик не умолкал. Теперь оттуда лилась "музыка" – дисгармоничные вибрации, напоминающие скрип ржавых петель врат ада или стоны сдавленных внутренностей Земли. Никакие приборы не были нужны. Эта "музыка" заполняла комнату, осязаемая, как запах гниющей плоти под полом. Она давила.

– Не может быть! – захрипел Тупицын, сжимая голову руками, будто боясь, что она лопнет. – Научно недоказуемо! Это нарушение самих основ! Квазимов! Готовьте трактат: "Онтологический диссонанс как продукт предельного отчаяния разума перед лицом пустоты (случай ящика №7)"!

А ящик вдруг… заговорил. Не голосом. Потоком образов, напрямую в мозг. Картины апокалипсиса, родовых мук вселенной, богохульного смеха в космической пустоте. У Щербатова из носа потекла кровь. Квазимов забился в угол, бормоча заклинания из разных забытых языков. Даже пыль на книгах зашевелилась, как серая плесень, обретая жуткую жизнь.

Профессор Тупицын схватил увесистый том "Основ метафизического нигилизма". Лицо его было искажено не гневом, а первобытным ужасом перед непознаваемым.

– Прекрати! Несуществующий кошмар! Я разобью тебя, призрак! Я докажу твое полное небытие!

Но прежде чем том опустился, ящик №7… вздохнул. Глубоко. Словно с облегчением от сброшенной маски. И… растворился. Не исчез – провалился. В самом столе зияла черная дыра размером с ящик, бездонная, холодная, откуда веяло запахом… вечности и тления. Или это был запах самого ничто.

Тишина. Густая, как кровь. Только безумное бормотание Квазимова нарушало ее.

Тупицын опустил неподнятую книгу. Щербатов сидел, обхватив голову руками, кровь капала на пол. Квазимов рыдал в углу.

– Куда?.. – прохрипел Тупицын, глядя в черный провал. – Что… что было здесь?

– Оно… ушло туда, профессор, – прошептал Щербатов, указывая дрожащим пальцем в бездну. – Туда, где его не будут пытаться измерить… или отрицать. Туда, где ничто и нечто… одно. Где безумие – единственная истина.

Тупицын медленно подошел к краю провала. Заглянул. В черноте что-то мерцало. То ли звезды на дне бездны, то ли чьи-то безумные глаза. Или просто пульсация его собственного распадающегося мозга.

– Квазимов, – хрипло сказал он, не отрывая взгляда от провала. – Запишите. Гипотеза Щербатова: «Если чего-то нельзя научно объяснить, то еще не значит, что такого нет. Оно, возможно, просто не нуждается в наших объяснениях. Оно… просто есть. И его "есть"… страшнее любой пустоты». Внести в секретную книгу. Под грифом… «Конец разума. Начало… чего-то другого».

А из черного провала на столе поднимался слабый, но невыносимый запах вечности. Или это уже пахли их собственные души, готовые сорваться в бездну. Ученые мужи больше не спорили. Они молча смотрели в провал, где только что было нечто, отрицавшее все их миры. И их молчание было громче любого крика.