Читать книгу Собери меня из осколков - - Страница 2

Мы едем не спеша, отец и Рокси, как обычно, обсуждают какие-то интересные факты. Сегодня, например, почему-то они обсуждает самого большого лося. Я залипаю в телефоне, но внимательно слушаю, периодически подглядывая за ними.

– Самый здоровый лось, который когда-либо был зафиксирован в Сибири, весил больше шести сотен килограммов, – бросает факты отец.

– Не может быть! – удивленно восклицает малявка. – Это просто… невозможно.

Я усмехаюсь.

– Нет, правда! – Рокси поворачивается ко мне. – Это сколько же он ест?

– Вот он и жрет целый день, – вставляю свое я.

– Представь, такой на трассе попадется, – говорит отец и задумчиво проводит рукой по волосам. – Выскочит и все. Слышал я много раз такие истории.

– В смысле «выскочит»? – переспрашивает сестра, а у самой глаза круглые-круглые. – Он с таким весом еле ходить должен!

– Это-то правда! – смеется отец, поворачиваясь к ней. – Должен. Но дело в том, что он не только ходит, но и бегает со скоростью пятьдесят километров в час!

Я прыскаю. Нет, дело не в том, что я это все знаю, нет. Дело в искренней, неподдельной реакции сестры на новую информацию. Она вызывает улыбку и какой-то трепет внутри. А может, просто я вышел из этого возраста, когда меня удивляло все вокруг?

– Надеюсь, нам по пути никогда не встретится лось, – подытоживает Рокси и вздыхает.

– И я тоже, – соглашается отец.

– И я, – отзываюсь я.

А потом все как в тумане. Какой-то парнишка выскакивает на дорогу, машина виляет на встречку в попытке объехать. Мир кружится, звук тормозов. Глупая мысль о том, что этот парнишка даже на процент не напоминает лося. А потом резко тихо. Настолько тихо, как невозможно в принципе в природе.

…

Я распахиваю глаза и оказываюсь в своей постели.

Сегодня годовщина. 11 октября.

Сначала тебе кажется, что ты не можешь прожить и секунды в новой реальности, потому что осознание с дикой тяжестью давит на тебя, но потом внезапно осознаешь –прошел уже год. Он был настолько отвратительным, что я бы с радостью стер его из своей памяти. Проблема только в том, что, как только на меня вновь обрушится новость о случившемся, я снова должен буду прожить каждую секунду этого чертового года. Это неизбежно. Замкнутый круг. Потому что неизменно к факту события комплектом идут эмоции, которые ты испытываешь. Два в одном, так сказать, – по акции.

Первое время мы все делали вид, что ничего не случилось. Защитная реакция организма, когда он не может переварить все перемены скопом. Вещи по привычке стирались и складывались на свои полки, ключи от машины все так же висели на своем крючке, по воскресеньям была еженедельная уборка, а завтрак накрывался на прежнее число членов семьи. Вот только в глаза друг другу было невозможно смотреть, потому что ты не можешь ничем помочь, когда у тебя у самого огромная дыра в груди, а кровь еле-еле ползет по венам.

После таких снов – поправочка, воспоминаний – невозможно уснуть еще. Почему я из раза в раз проживаю этот день? Неужели недостаточно того единственного раза? Казалось бы, от ночи к ночи должно быть легче: дыхание ровнее, леденящий ужас должен сменяться равнодушием от неизбежного и предсказуемого, но нет… Все как тогда.

Сначала, просыпаясь так посреди ночи или под утро, я бродил, как призрак по дому, но через пару месяцев решил заняться чем-то полезным. Уходил в гараж и копался там, заканчивая работу отца. Делал что-то, лишь бы не утопать снова и снова в этих мыслях.

Но не сегодня. Я долго вглядываюсь в рябину за окном. Даже в темноте различаю густо-черные ягоды на раздуваемых ветром веточках. Интересно, когда птицы расправятся и с ними? Там во мраке идет своя жизнь, где властвуют ночь и луна. Колыхающиеся голые ветви деревьев, как в детстве, заставляют воображение работать на всю. Они отбрасывают причудливые тени на освещаемые луной участки подмерзшей травы. Холодно, вроде бы пусто, но жутко. И все же не так жутко, как тогда. После того дня мне не страшна сама ночь.

Через полчаса (или, как мне кажется, вечность) спускаюсь в гостиную. Спустя год наше совместное фото на своем месте: сразу, как заходишь, на стене напротив. Невозможно не заметить и не смотреть каждый раз.

На фото мне пятнадцать, а Рокси – семь. Примерно три года назад. Первое сентября, мы одеты на школьную линейку, на лице у Рокси сияет широченная улыбка: она еще не знает, что такое школа. Два огромных белых банта на хвостиках по бокам, белые колготки и черные туфельки, блузка с какими-то рюшами. Видно, что нее это целое событие. По моему же виду тоже все совершенно ясно: рубашка, наспех заправленная в брюки, висит на мне свободно, из одного ботинка торчат шнурки – меня торопили для фото, как всегда. Я явно не хотел фотографироваться, потому что недовольно усмехаюсь, искривив рот. Возможно, я даже не расчесал волосы, потому что… Да не важно, впрочем. Мама и папа тоже улыбаются, как и Рокси. Кто-то мог бы подумать, что я приемный. Но нет: те же карие глаза, что у отца, те же темные волосы и хитрый прищур в глазах. Отец крупный, но не высокий. Сильными руками, словно лапищами, стиснул нас в объятия на фото, а у самого улыбка до ушей и морщинки от глаз разбегаются к вискам. Видно, что мама зажата сильнее всех, но продолжает улыбаться. Наверное, в этом и смысл семьи: в тесноте, да не в обиде. На заднем фото припаркован папин Додж Челленджер в красном огненном цвете. Помню, как мы возились с ним после покупки полгода. Перелопатили вдоль и поперек, собрали красивую тачку. Я уже и не помню ее такой. Перед глазами только вид после аварии…

– Тоже не спится? – раздается голос позади.

– Ага.

– Сегодня год…

Констатация факта. Как будто об этом можно забыть! Просто киваю, не зная, что вообще на это нужно отвечать, вздыхаю и поворачиваюсь.

– Я и сейчас вполне неплохо выгляжу, да? – аккуратно уточняет Роксана, склонив голову набок. – По сравнению с фото.

– Ты выглядишь еще лучше, – не раздумывая, отвечаю я.

Хотя все мы знаем, что это не так. Я вру нагло и прямо смотря ей в глаза. Но я не могу иначе. Рокси широко улыбается и отводит глаза. Улыбается она по-прежнему, но только вот теперь за этой открытой улыбкой – боль и принятие. Ощущение падения и вновь обретение почвы под ногами. Как бы странно это ни звучало в ее ситуации. Она чертовски быстро приручила эту коляску. И она первая приняла эту суровую реальность, потому что ей буквально нужно было вновь учиться передвигаться, а не утопать в своих эмоциях день за днем. У нее проблемы похлеще моих, а я тут страдаю и хожу к мозгоправу.

– Когда ты собирался сказать мне, что снова ходишь к психологу? – задает она каверзные вопросы один за другим.

Эта девчонка точно не каждому по зубам…

– В этой семье хоть что-то может храниться в секрете? – недовольно усмехаюсь я.

Я не хотел об этом распространяться в общем-то. Но знал, что маме будет приятно услышать, что я все-таки выбрал психолога, а не колдунью.

– Увы. Но в этом есть определенно свои плюсы, Фокс.

Вот придумала себе звать меня Фоксом. Тут каждого в этой семье можно так звать, это ведь наша фамилия. Но вот почему-то взбрело ей это в голову после аварии. Я пытаюсь иногда ее вразумить, но это бесполезное занятие, похоже.

– Вообще я не собирался тебе говорить, потому что это ерунда, – отмахиваюсь я, потому что сестре вовсе не обязательно знать, насколько сильно я измучен кошмарами, у нее своих хватает. – И… Пожалуйста, зови меня «Макс».

– Как у младшей сестры, у меня есть привилегия звать тебя, как мне угодно. Если тебе милее, я могу звать тебя мистер «В поисках корзины для белья». Мне надоело объезжать твои вонючие носки. Но рекомендую согласиться на «Фокса».

Я делаю недовольный вид, но что уж говорить, я не собираюсь на нее за это злиться. Это, в сущности, такая мелочь. Если прозвище – а точнее, просто наша фамилия – приносит ей радость, так пусть зовет меня, как угодно, лишь бы почаще улыбалась.

– Вообще не понимаю, – не унимается Роксана, пристально разглядывая меня. – Как девушки умудряются западать на тебя?

Нет, она серьезно? Возможно, я возьму свои слова назад.

– Ох, сестренка, – деловито качаю я головой и вздыхаю. – Ты еще слишком маленькая. Смысл отношений с девушками сводится не к корзине для белья и не к внешности, с которой у меня, к слову, все в порядке.

– А к чему же? – с любопытством подается она вперед, подкатываясь.

Я вскидываю руки, словно готовясь открыть ей самую большую тайну:

– Смысл в…

– Макс! – доносится предостерегающий голос из кухни.

Мама, оказывается, встала раньше нас всех сегодня.

– Ладно, ладно, – усмехаюсь я и показываю замок на губах, а потом иду в сторону к маме.

– Тогда я спрошу у Яндекса, – не теряется Рокси и кричит мне вдогонку. – Нет, правда, так и напишу в поиске: «Чем привлекает девушек этот заурядный Максим Валерьевич Фокс»?

О, ответ у меня имеется. Я останавливаюсь:

– И он тебе скажет, что Макс Фокс привлекает девчонок тем, что у него…

– МАКС! – рявкает мама и выходит к нам с кухонным полотенцем наизготовку, чтобы наподдать мне за такие вольности.

– Молчу, – капитулирую я уже окончательно.

– Ну вот, – обиженно качает головой сестра и поджимает губы. – На самом интересном месте, как всегда.

Улыбка сама появляется на моем лице. Но потом я внезапно чувствую вину: мы с сестрой обсуждаем какую-то ерунду и смеемся. В такой день. Но, с другой стороны, когда как не сегодня, когда особенно тяжело? Наверное, это то единственное, что помогает нам все еще быть на плаву.

Я перевожу взгляд на маму. Нет, конечно, она не злится. Кажется, даже прячет усмешку за напускной серьезностью, а хватка на полотенце едва-едва позволяет удерживать его в руках. Рада ли она, что мы дурачимся, или ее это расстраивает, потому что мы делаем это в такой день?

Есть дни, ничем не примечательные. Которые просто проплывают мимо в круговороте будней, но есть и те, которые ты ждешь, по несколько раз на дню сверяясь с календарем, словно ты можешь пропустить этот день, как станцию в метро. Хотя ты знаешь, что не пропустишь. Он записан у тебя в памяти, на подкорке. И просыпаясь утром, ты четко знаешь, что сегодня – тот самый день. 11 октября – теперь тоже записан у меня на подкорке.

Завтрак нас уже ждет. Мама уже перестала каждый раз помогать Роксане расположиться удобнее, хотя сегодня я не могу не заметить, как она сдерживает этот порыв. И я ей благодарен за это: Рокси сильная и должна оставаться такой вопреки всему. А вот мама… Хоть ей и не снятся кошмары – я не могу утверждать наверняка, – но она выплакала литры слез. И я даже боюсь представить, каково быть на ее месте: внезапно потерять любимого мужа, потому что они буквально вросли друг в друга за эти годы. Ее обычно зеленые глаза сейчас красные и сухие, белки пронизаны капиллярами и сосудами, она часто смотрит в пустоту, мимо нас, словно все еще пытается найти ЕГО там. Я не хочу такого. Не хочу привязываться в своей жизни ни к кому, если это принесет такие страдания и боль.

Кусок не лезет в горло, но я делаю вид, что занят разрезанием сосисок. Они уже изрядно потрепаны, когда Рокси решается разрезать эту тишину первой. Она шумно выдыхает, словно понимая, что что не скажи – все будет не к месту.

– Я думаю, сегодня отличный день для того, чтобы мне снова вернуться в обычную школу.

Мама удивленно поднимает на нее взгляд и хмурится. Идея ей явно не нравится. Рокси на домашнем онлайн-обучении с того момента, как оказалась дома после больницы. Ходить в школу и общаться со своими одноклассниками – это для нее теперь непозволительная роскошь.

– Будешь гонять на четырех колесах туда-обратно? – подначиваю ее я. – Уверен, выйдет быстрее, чем на автобусе.

– Однозначно, – поддерживает сестра, она явно об этом уже размышляла. – Буду брать такси.

Бросаю быстрый взгляд на маму, и она встречает его. Зеленые глаза полны грусти. Едва заметно качает головой, двумя руками принимается медленно заправлять темные волосы за уши, словно всерьез размышляя над предложением дочери. Но я-то знаю, что все уже решено.

– Давай подождем еще немного, Роксана, – мягко произносит мама, чтобы не вызвать бурю. – Видно, что тебе лучше, я думаю, через несколько месяцев все образуется и тогда ты вернешься к друзьям. Они могут приходить к тебе, ты же знаешь…

– Дело не в друзьях, – прерывает ее Рокси. – Хотя их и вовсе не осталось. Я не могу целыми днями сидеть дома, мам!

– Но ты же не только сидишь дома, но и…

– Но и «что», мам? – взрывается маленькая буря, потому что это было неизбежно. – Классно провожу время реабилитационном центре, да?

Она демонстративно складывает руки на груди и задирает подбородок:

– Обычная жизнь подростка.

– Рокс, ты же знаешь, – мама пытается взять ее за руку, но та не дает. – Мы делаем все, что можем.

– Тогда я буду ездить на такси! Такси для инвалидов есть, я узнавала. Такое же, как больничное. Или Фокс может возить меня…

– Ты не инвалид! – пытается опровергнуть ее слова мама.

– На чем? – вмешиваюсь уже я, но подсознательно понимаю, о чем речь, и хочу, чтобы она сказала это вслух.

– На… на… – Роксана набирается смелости. – На папиной машине.

Да, эта чертова тачка, Додж, стоит у нас в гараже. Не знаю, почему, но мама уперлась и ни в какую не захотела ее выкинуть или продать то, что от нее осталось. Организовала все это представление с эвакуатором и краном, чтобы затащить ее в отцовский гаражный бокс. И вот, почти год она стоит, укрытая тряпками, словно настоящая могила, только под покрывалом.

– Ты вообще ее видела, Рокс? – взрываюсь я, хотя только этого и ждал. – Да от нее ничего не осталось! И вообще, даже, если бы она была в рабочем состоянии, я бы не сел за руль.

– Но почему?..

Вопрос повисает в воздухе. Сестра понимает многое, но еще многое для нее остается загадкой. Я никогда не сяду за руль машины, а этой машины, на которой мы разбились, – тем более. Но может, это мы, взрослые, приписываем символизм там, где его быть не должно? В любом случае, раз решать мне…

– Потому что.

Замечаю, как мама устало потирает глаза. Не так она планировала начать этот день, видно. Но когда у тебя двое разновозрастных детей с непростым характером, ничего не поделаешь.

– Ну Фокс!

– Нет.

– Тогда я не буду ездить на физио и вообще… – встает сестра в позу, а мне отчаянно хочется сгрести ее в охапку и закрыть в своей комнате. – Ничего не буду делать.

Она ставит мне условия. Детские. Наивные. Но я знаю, что она ведь реально сдержит слова. Теперь уже я закрываю лицо руками. Эта малявка невозможна! Черта с два, я сделаю все, чтобы она снова ходила, даже если придется таскать ее на спине в центр.

– Я не обещаю, что сяду в эту тачку, – серьезно говорю я, обдумав все. – Но я попробую поставить ее на колеса.

– Ты что?.. – выдыхает мама, а в глазах надежда.

– Надо же убрать ее наконец из гаража, а то занимает столько места.

– Ладно, братик, – прищуривается сестра, словно пытаясь раскусить, блефую ли я. – Так и быть. Может, там и за руль сядешь.

Пусть думает так, как ей угодно. Может, к тому моменту, как я ее починю, Рокс уже будет бегать в школу на своих двоих, и моя помощь не понадобится.

Мы переключаемся на что-то другое, и только когда пьем чай, мама ставит на стол блины. Для нас это символ памяти. Я все думал, как это будет сегодня. Никто не решается заговорить об отце. Но, оказывается, никакие слова и не нужны, потому что боль общая, одна на всех. И ею пропитано все.

Когда завтрак закончен, Рокси уезжает к себе в комнату для первого урока по видеосвязи. Как бы ей не хотелось, но пришлось перенести ее комнату на первый этаж, это оказалось сильно проще, чем монтировать пандус.

– Макс, – окликает меня мама, хотя в этом не было нужды, я знаю, что нам надо поговорить.

– Ты правда возьмешься за Додж? – уточняет она.

– Да, мам, – пожимаю я плечами, – конечно, я же дал слово Рокси.

– Спасибо, сынок!

Она нерешительно делает ко мне несколько шагов и обнимает. Казалось бы, после таких сложных периодов семья должна сплотиться, а количество объятий – зашкаливать, потому что только поддержка помогает жить дальше. Но у нас с мамой все немного не так. Точнее, совсем не так. Мы не были никогда особо близки, я больше был близок с отцом, но после аварии мы даже отдалились еще больше. Не знаю, с чем это связано. Возможно, я напоминал ей отца, будучи как две капли воды похож на него, а может, она просто замкнулась в себе. Как и мы все, просто в разной степени. И ее сложно в этом винить. Мы общаемся: по поводу школы, Роксаны, моего самочувствия и каких-то бытовых моментов, чтобы делать дом пригодным для жизни человека с ограниченными возможностями. Но в этом общении больше нет нас самих, если вы понимаете, о чем я. Поэтому это ее объятие особенно ценное.

Я смыкаю руки на ее хрупких плечах, ощущая каждую косточку. Сколько она скинула за этот год? Вдыхаю аромат ее волос, забытый мною сливочный и мягкий запах. Как в детстве. Когда все было хорошо.

Я отстраняюсь первым не в силах больше погружаться в воспоминания, когда все было слишком хорошо.

– Она не знает, да? – спрашиваю я шепотом.

Мама только качает головой.

Конечно, Рокси всего десять. Ей точно не стоит вникать в финансовую ситуацию семьи, по крайней мере, до тех пор, пока это можно хранить в секрете. Накопленные родителями за годы деньги враз ушли на лечение сестры, таблетки, нормальную коляску, ибо от государства дождаться ее было невозможно, и поездки от клиники до дома и обратно. Я уж молчу о том, сколько стоило переоборудование дома для нужд Рокси, домашнее обучение и прочее. От этих денег мало что осталось, так что позволить себе ежедневное такси для нее туда-обратно мы просто не можем. Мама вернулась на работу полгода назад, но все это такие копейки в общем масштабе трат. А когда у сестры есть шансы начать снова ходить – так тем более все силы нужно направить именно на лечение. Что мы и делали.

Этот год, после аварии, я как раз учился в последнем классе. Экзамены, поступление в университет и все такое. Только учиться нормально не получалось по понятным причинам, а работать нужно было. Все чаще и чаще я забивал на учебу в пользу дополнительной смены официантом в местном кафе «Молчание ягнят». Меня там неплохо подкармливали, что было приятным бонусом, а еще все в нашем маленьком городе были в курсе нашей ситуации. Часть работников кафе первое время помогала, чем могла, даже объявляли какой-то сбор средств в местной благотворительной организации, но деньги утекали сквозь пальцы. Тогда я начал понимать цену деньгам и то, что должен работать и работать, потому что ты никогда не знаешь, что случится завтра.

– И… – мнется мама, – я не говорила ей, что ты не поступал в этом году.

– И не надо. Так лучше.

– Думаешь? – мама внимательно вглядывается в меня.

– Она не захочет, чтобы я зарабатывал ей на лечение.

– Упрямая, – вздыхает мама.

– Вся в… отца.

Мама тяжело сглатывает, и я пугаюсь, что сказал это не к месту. Но она берет себя в руки и одобрительно кивает.

– И если ей пришло в голову звать тебя «Фоксом», то…

– Нам всем придется с этим смириться! – бросаю я, усмехаясь, и шагаю к лестнице.

– Он бы тобой гордился… – доносится до меня, но я не оборачиваюсь.

Откровения даются мне нелегко. Их лимит на сегодня исчерпан. Я иду к себе в комнату, думая о том, что некоторые секреты хранить в нашей семье все же удается. И при мысли об этом, неприятный комок желчи разливается в горле.