Читать книгу Елена, пёс и «Красный ветерок». Козырная пешка - - Страница 4

Чайльд-Гарольд, или «жентельмен»

Неподдельный страх в глазах молодого человека при виде дам стал угасать. Взгляд сделался цепко-оценивающим, а вскоре на лице его и вовсе проступило изящное, едва уловимое пренебрежение.

Не обращая внимания на колкости дяди, он, как будто нехотя, склонил голову и томно представился:

– Тихон Лисицкой. Поэт и… – тут он сделал театральную паузу и, чеканя каждое слово, оттараторил, как заученную скороговорку: – …его высокоблагородия купца первой гильдии помощник и секретарь.

– Опять ты за своё! «Лисицкой»… – передразнил его Степан Иванович. – Это он для таинственности так род переиначил. Лисицын его фамилия. Тихон Саввич Лисицын. Дед его из старообрядцев, отец купцом был – да сгинул в Самарканде… Вот и возимся с ним, с бестолковым. Не будь жены – давно бы в солдаты отдал. Да куда ему, павлину, в солдаты?..

С точки зрения многих местных жителей, Тихон и вправду выглядел необычно. Белая рубашка с высоким воротником, чёрный бант, завязанный сложным узлом и подколотый блестящей булавкой. Приталенный фрак с неестественно широкими для юноши плечами. Золотистый жилет, застёгнутый на все пуговицы. И узкие бежевые брюки. Единственным диссонансом были хромовые купеческие сапоги, грубо врезавшиеся в изысканный образ.

Елена, разглядывая молодого франта, не могла отделаться от мысли, что его наряд кого-то напоминает. Но когда она заметила в его руке томик английской поэзии – всё встало на свои места. Перед ней был явный почитатель Чарльза Байрона. Теперь и трость с напускной хромотой обрела смысл.

– Весь доход на книги спускает да на цирюльника! – продолжал купец, заметив её взгляд. – Волосы помадит чаще, чем я умываюсь. Столько дел можно было переделать за то время, пока наш жентельмен бреется! – С этими словами он с гордостью погладил густую, аккуратно подстриженную бороду.

Тихон с напускной грустью посмотрел на дядю и нараспев произнёс:

– «Быть можно дельным человеком…»

– «…и думать о красе ногтей», – закончила за него Маруся и с укором добавила: – Если вы забыли, у нас тут раненый!

Между тем казачок, опустошив купеческую фляжку, сидел, прислонившись к колесу кареты, и осоловелым взглядом уставился вдаль. Его старшой, заметив, что на них обратили внимание, засуетился, пытаясь поднять товарища и усадить на коня.

– Куда?! Он же еле на ногах держится – расшибётся! Давай его в карету! – Маруся взяла командование на себя.

Казак, подхватив раненого под мышки, в нерешительности смотрел на Степана Ивановича.

– Ну чего застыл?! – рявкнул купец. – Исполняй, что велено!

Уговаривать служивого не пришлось. Он проворно перекинул руку раненого через плечо и поволок подранка в карету.

– Оставайся при нём, – скомандовал Степан Иванович. – Вы за меня до последнего стояли – я вас по-купечески отблагодарю. Поедете, как баре, да ещё и чарку поднимем за здоровье хлопца. А ты… – он повернулся к Тихону, – поедешь с кучером. Не дорос ещё до мужских разговоров.

– Он может ехать с нами в бричке, – предложила Елена.

Тихон повернулся к ней и поклонился – впервые за вечер его надменный взгляд дрогнул, на миг став почти благодарным. Купец махнул рукой и грузно ввалился в карету, так что рессоры жалобно заскрипели. Дверца с грохотом захлопнулась… чтобы тут же снова распахнуться, выплюнув в дорожную пыль поношенный парусиновый саквояж. Карета рывком тронулась с места, и уже через секунду оттуда донёсся звон стекла и громогласные тосты, сыпавшиеся как горох из мешка:

«За встречу!.. За здравие!.. За купеческое слово!..»

Каждый новый возглас Степана Ивановича звучал всё громче и гуще, будто набирал силу вместе с движением кареты.

Привязав свободных лошадей позади брички, Маруся ловко запрыгнула в неё.

– В стойбище к Азату! – скомандовала она, похлопав кучера по плечу.

Некоторое время они ехали в тишине, нарушаемой лишь мерным стуком копыт о накатанную дорогу. Каждый был погружен в свои мысли, но для Елены эта минута стала откровением.

Странное дело – пережитое нападение не оставило в ней ни леденящего страха, ни благопристойной истерики, положенной барышне её круга. Вместо ожидаемого ужаса от смертельной опасности в груди теплилось лёгкое, почти детское возбуждение. Ей казалось, что она невольно стала участницей захватывающего романа. И это ей безумно нравилось!

«Как же далеко заведёт меня это новое чувство – жажда приключений?!» – думала Елена, глядя в небольшое дорожное зеркальце. В дрожащем кружке её глаза сияли неприличным блеском, а в зрачках, казалось, действительно прыгали озорные чертики.

– Мария, – прервал напряженное молчание Тихон, спустя некоторое время, – а откуда Вы знаете Евгения Онегина?

– Какого такого Евгения? – дурашливо подняла брови Маруся. – Я девушка приличная. Никаких Евгениев не знаю.

– Но Вы же закончили строку из первой главы…

– Да о чем Вы, дяденька? Я и читать не умею, – не унималась она.

Елена, вынырнув из потока размышлений, легонько толкнула подругу локтем в бок. Маруся нарочито громко вскрикнула: – Ой, ваше благородие! Почто бьёте-то, горемычную?! – и, подняв брови, сделала глаза «ангела непорочного», что только усилило укоризну. Тихон, поняв, что над ним подшучивают, благосклонно улыбнулся уголками губ.

– А желаете, я Вам вторую главу «Онегина» прочту?

Маруся мгновенно посерьезнела:

– Вы знаете вторую главу? Наизусть?

– Не всю! – молодой человек смущённо поправил бант. – Когда вышло новое издание, выписал томик с оказией из Петербурга. Перечитывал, кое-что запомнилось… Да вот и сама книга при мне… Так что…

Увидев нетерпение в глазах собеседницы, он не осёкся и, тряхнув головой так, что с вьющейся шевелюры полетела пыль, начал декламировать. Читал вдохновенно, немного нараспев. Казалось, он не просто произносил слова, а проживал прочитанное.

Елена, читавшая эти стихи несколько лет назад, сейчас не столько слушала, сколько наблюдала странную метаморфозу: вечно ершистая Маруся замерла, вцепившись в край сиденья. Казалось, каждое слово она впитывала всем телом. В этом было что-то волшебное – словно неукротимый горный поток, только что бурливший и пенившийся, вдруг застыл, превратившись в ледяное изваяние.

Тихон внезапно оборвал чтение на полустрофе. Щёлкнув замками саквояжа, он с осторожностью извлёк небольшой томик в скромной серой обёртке. Пальцы юноши скользнули по страницам, отыскивая нужное место, но Маруся неожиданно остановила его:

– Можно… я? – её голос звучал непривычно тихо, словно боялся разбить хрупкое очарование.

Тихон, молча, протянул книгу. Маруся приняла её так бережно, словно держала не бумагу, а новорожденного младенца. Несколько минут длилось молчание, пока её глаза пробегали по строчкам. Когда же она вернула томик, Тихон уже открыл рот, чтобы продолжить, но девушка подняла ладонь.

И …начала читать.

С закрытыми глазами, точно видя текст сквозь веки. Её зрачки под покрытой веснушками кожей двигались в такт невидимым строкам. Дыхание Елены и Тихона замерло – словно они боялись спугнуть это чудо: степной ветер, говорящий языком петербургских салонов.

– «Довольно. С плеч долой обуза! Я классицизму отдал честь: Хоть поздно, а вступленье есть…»

Последние строки повисли в воздухе утренней дымкой. Маруся открыла глаза.

– Как?.. – не спросили, а выдохнули Елена и Тихон в унисон.

– Годы тренировок, – ответила девушка своим обычным бойким тоном, сбросив торжественность, как тяжёлый тулуп в теплой хате. Через секунду она уже впилась взглядом в горизонт, резко вытянув руку: – Вон стойбище Азата… Только дыма что-то многовато. Не пожар ли? Эй, Егор, прибавь ходу! Коли беда – помощь наша не помешает!

Свистнул кнут ямщика – лошадь рванула вперёд, разрушая топотом копыт магию поэтического очарования. Маруся стояла, сосредоточенно вглядываясь вдаль, а её рыжая коса стягом развивалась на ветру. Ледяное изваяние снова стало «красным ураганом».