Читать книгу Елена, пёс и «Красный ветерок». Козырная пешка - - Страница 6

Родственные души

Гудящая как улей толпа стала расходиться. Маруся, зная местные обычаи, и то, какое испытание ждёт её желудок, решила перед пиром подышать воздухом и нагулять аппетит. Она направилась к Тихону, всё ещё одиноко стоявшему у брички, но не успела заговорить, как за спиной раздался ехидный смех.

Маруся резко обернулась.

В нескольких шагах от них стоял юноша в короткой синей жилетке, обнажавшей жилистое загорелое тело. Смотрел он прямо. С вызовом. А губы на его безволосом лице скривились в презрительной ухмылке. За его спиной стаей шакалов топталось несколько молодых джигитов, которые угодливо хихикая, начали медленно двигаться вперед, окружая жертву.

– И что сие означает? – спокойно сказала Маруся и, спохватившись, перевела это на казахский.

– Можешь не напрягаться, – ответил ей главарь «стаи». – Я говорю по-русски. Уж очень мой отец хочет подружиться с орысами (русскими – каз.).

Действительно, говорил он хоть и с акцентом, но вполне сносно.

– Вот и приходится мне учить ваш вороний язык, вместо того чтобы заниматься чем-нибудь полезным, – продолжил Екержан, сплюнув сквозь зубы. То, что это был тот самый «непутевый отпрыск», Маруся поняла еще до того, как он представился. В его раздутых ноздрях, блеске глаз и агрессивной позе читалась жажда скандала. Поддержка своры придавала ему уверенности. Не удостоив девушку своим вниманием, он сосредоточился на Тихоне. А тот, и в более мирной обстановке всем своим видом напрашивался на насмешки, теперь и вовсе был отличной мишенью для шуток. Тут же, для молодого хулигана, он был подарком судьбы. Осмотрев юношу с ног до головы, Екержан с усмешкой проговорил, как бы размышляя вслух:

– Не пойму… На кого же похож этот долговязый? То ли на тушканчика своими тонкими ножками, то ли на козлёнка выпученными глазами, то ли на барана своей кудрявой головой?!

Сделав паузу, он перевёл остроту своим прихвостням. Те загоготали, преувеличенно хватаясь за животы. Маруся, посмотрела на гогочущую толпу с сочувствием, как врач смотрит на душевнобольного.

– Пойдём, – шепнула она Тихону, но почувствовала, как его рука внезапно напряглась. В обычно потухших глазах секретаря вспыхнули опасные искры.

Пытаясь разрядить обстановку, Маруся бросила:

– Что пыль-то поднимать? Завтра скачки – вот там ты себя и покажешь, а я тебя как следует нагайкой и проучу.

– Подожди-ка! – Екержан фальшиво захихикал. – Я еще не выбрал, за кем гнаться – за тобой или… – он показал пальцем на Тихона, – твоей подружкой. Но она же в седле и минуты не усидит. Куда ж козочке на лошадь. Козочке нужно травку щипать. М-е-е-е-е.

Блеяние главаря подхватили его товарищи.

Тут уж Маруся вспыхнула от негодования и выпалила на казахском, чтобы поняла вся свора, а не только её вожак:

– Лучше быть кудрявой козочкой, чем бритой тупой овцой!

Глаза Екержана налились кровью. Он шагнул к Марусе, сжав кулаки. Та едва в ладоши не захлопала от радости – в голове её уже проносилась картина, как она втыкает его бритую башку в землю. Но между ними внезапно встал Тихон. Звенящим от ярости шёпотом он бросил, глядя на обидчика сверху вниз:

– Будь ты дворянином, варвар, я бы вызвал тебя на дуэль.

Екержан отшатнулся, но тут же оживился, поняв, что добился своего.

– Что за «дуел» – не знаю, – весело огрызнулся он. – А если это про драку… То я с девчонками не дерусь. Но вот скачки устроить – запросто!

Он подмигнул одному из прихвостней, и тот направился к лошадям у брички.

Маруся уже наклонилась, чтобы заправить юбку за пояс, но Тихон опередил её.

– Лорд Байрон был отменным наездником, – объявил он с напускной важностью. – И я его не посрамлю.

Прислонив трость к колесу, он принялся медленно снимать фрак – нарочито театрально, чем лишь подлил масла в огонь насмешек.

Когда фрак был аккуратно уложен на траву, Маруся, взглянув на спину «джентльмена», с удивлением отметила, что лоск его наряда – лишь фасад. Задняя часть жилета была сшита из дешёвой ткани, а шёлковый бант на его шее, при ближайшем рассмотрении подозрительно напоминал пояс от китайского халата, коих девушка изрядно навидалась за свою жизнь.

К Тихону подвели отвязанную казацкую лошадь. Он подошёл к ней вплотную, вставил ногу в стремя и ухватился за луку. Только тут Маруся сообразила, в чём подвох: один из екержановых приспешников крутился у повозки не просто так – он ослабил подпругу! Предупредить она не успела.

Наездник подпрыгнул, вскинул ногу через седло, и… оно съехало вниз, оставив его стопу сверху. Другая же, вставленная в стремя, едва не касалась земли. Раздался оглушительный треск – Маруся даже вздрогнула, подумав, что у её спутника оторвалась нога.

Под восторженный гогот компании Тихон рухнул на землю. Взглянув на него, девушка поняла: он бы предпочёл, чтобы у него и на самом деле оторвалась конечность.

Штаны его разошлись по шву от ремешка до ремешка, обнажив дешёвое исподнее.

Тихон вскочил, схватил фрак и, безуспешно пытаясь попасть в рукава, завертелся на месте, словно щенок, гоняющийся за собственным хвостом. Всхлипнув, он рванул прочь, на ходу натягивая «джентльменский сюртук» в тщетной надежде прикрыть срам. Провожали его хохот и улюлюканье.

– Завтра ты своё получишь! – бросила Маруся Екержану и, схватив трость, растолкала свиту, устремляясь за Тихоном.

– Я с девчонками не дерусь, – повторил он небрежно ей вслед.

– А вот завтра и поглядим! – крикнула она через плечо. – Завтра и поглядим!

Когда Маруся догнала Тихона, он стоял недвижимо, как каменное изваяние, и только плечи его изредка вздрагивали.

Девушка подошла сзади, легонько коснулась его плеча и протянула трость. Не оборачиваясь – видимо, чтобы она не видела грязных потеков на лице, – он принял её. Раздались тихие щелчки: юноша в ярости то выдвигал, то задвигал потайной клинок.

Немного успокоившись, он звенящим от ненависти голосом прошипел:

– Будь он дворянином, я бы вызвал его на дуэль.

Маруся приподняла брови. «Похоже, ты так вжился в роль аристократа, что забыл, кто ты на самом деле», – промелькнуло у неё в голове. Но вслух она сказала иное:

– Ну как сказать… Он – сын бая, а значит, по местным меркам, как раз дворянин… В отличие от… – она запнулась, не желая ранить и так уязвлённое самолюбие молодого человека. – В отличие от… нас.

Маруся понимала: не будь Тихон таким «оригиналом» (как деликатно выразилась Елена), поводов для насмешек было бы меньше. Но именно его неуклюжая попытка заступиться за неё заставила взглянуть на него иначе. Впервые не ей пришлось кого-то защищать – защищали её.

Даже на расстоянии чувствовалось, как воздух звенит от его досады. Нужно было срочно отвлечь парня.

«Ну не о погоде же говорить…» – подумала Маруся, перебирая в голове возможные темы для разговора.

И тут её осенило.

– А прочитай мне свои стихи… – неожиданно сказала она.

Тихон вздрогнул.

– Что, прости?

– Ты же называл себя поэтом, когда мы встретились. Вот и прочти мне хотя бы одно.

Она с облегчением заметила, как на его лицо вновь опускается привычная маска меланхолии. «Пусть так, – подумала она, глядя на быстрое преображение, – всяко лучше, чем сопли по лицу размазывать».

– Хорошо, – с пафосом ответил «поэт». – Я прочту стихотворение, посвящённое моей даме сердца.

– Кому? – невольно переспросила Маруся. Она не знала о ком речь, но почему-то упоминание про «даму», а особенно «сердце» неприятно кольнуло её изнутри.

Тихон посмотрел на неё свысока, как волостной доктор на неразумную селянку:

– Я читал на английском языке роман о рыцаре Дон Кихоте. У него была воображаемая «дама сердца» – символ рыцарской любви. «Дульсинея Тобосская – прекраснейшая из женщин», – процитировал он.

– А… Воображаемая… – Маруся невольно выдохнула. И, подмигнув, добавила: – Значит, твою зовут Дуся Томбовская? Ой… – спохватилась она. – Ты давай… не отвлекайся.

Тихон выпрямился, закрыл глаза и начал нараспев:

«Ты далеко, и… мир застыл,

Январским холодом объят,

И, замерев, часы стоят,

И разум в прошлое уплыл…

Ты далеко, я по тебе скучаю,

А сердце будто бы напополам.

Без сна рассветы я встречаю…

И мысли отданы мечтам…»

Он остановился. Вопросительно посмотрел на Марусю. Та стояла, как громом поражённая. Стихи ей очень понравились.

– Я начал писать еще одно, но дальше первой у меня не пошло:

«В глаза твои бездонные, как в омут с головой.

Нырнуть…»

– И всё. Дальше омута не идёт, – с досадой произнёс молодой поэт.

Маруся на мгновение задумалась. Пошевелила губами и тихо прочитала:

«В глаза твои бездонные, как в омут с головой.

Нырнуть и… погружаться, погружаться… погружаться.

И отражением в их глубине остаться…

Читая в них:…» Теперь ты вечность мой…»»

– Ты тоже пишешь? – оживился Тихон. Восхищённый взгляд его был так искренен, что вся напускная важность мгновенно осыпалась, словно прошлогодняя листва.

– Я не пишу стихи. Я иногда слышу их здесь, – и она приложила руку к груди и, посмотрев сквозь сомкнутые рыжие ресницы на солнце, добавила:

– А потом помню… на всю жизнь.

Если бы кто-то из знакомых увидел или услышал её сейчас, то не поверил бы ни глазам, ни ушам. Слишком разными были та молодая воительница с китайским именем Хун Фон – Красный Ветерок – и эта грустная девушка, которая сейчас с благоговением и трепетом смотрела в вечернее небо.

Тихон встал рядом и взял Марусю за руку. Похоже, покрывало его грустного образа сейчас накрыло их обоих. Девушка вздрогнула от неожиданности, но руку не отняла. Так они и стояли, глядя вдаль и думая каждый о своём. О том, что эта «столбовая медитация» (как назвала бы её тётушка Ли) длилась достаточно долго, говорили красноватые облака, которые поползли к горизонту.

Внезапный порыв ветра набросился на Марусину юбку, и та захлопала на ветру цветастым стягом. Девушка словно очнулась от сна.

– Всё! Погрустили – и будет! – сказала она уже своим обычным голосом. – Айда трапезничать, а то я совсем проголодалась – быка съем!

Уверенным шагом она двинулась в сторону юрты Азата, а Тихон поплёлся позади, обречённо, как телёнок.

В юрте царила атмосфера обжорства… Достархан³ ломился от угощений, а есть, похоже, уже не мог никто. Елена сидела с чашкой в руках и с ужасом смотрела на полную тарелку мяса подле себя. Оба казака лежали на кошме поодаль и тихонько посапывали. Животы их, лишённые ремней, выпирали из-под рубах, как перебродившее тесто. И только Степан Иванович, не переставая балагурить, пил одну пиалу кумыса за другой.

Маруся подошла к Айгуль, и они немного пошептались. Хозяйка понимающе кивнула, и вскоре на Тихоне был просторный халат, а в руках – иголка и моток шёлковой нити. Он отошёл ближе ко входу, откуда светило заходящее солнце, тихонько снял штаны и начал их неумело зашивать, каждый раз ойкая, уколов палец. Его дядя, несмотря на то что был занят наполнением своего живота едой и напитками, уловил суть произошедшего с племянником конфуза и не преминул этим воспользоваться:

– А у нашего Тишки порвались штанишки, – сказал он и, по обыкновению, громко засмеялся своей шутке. – Говорил я тебе: ешь нормальную еду, как все нормальные люди. А то заставляешь кухарку с утра овёс варить. Та ещё и подаёт не абы как, а с присказкой: «Ваша овсянка… сэр». Так все штаны и проСЭРишь. – И он снова громко захохотал. Только не понимающий русского языка Азат из уважения к гостю улыбнулся одними губами. – Говорил я тебе: в дорогу нужно порты брать, а не книгами чемодан забивать…

Елена поняла, что Тихона нужно спасать.

– Маруся! – обратилась она к подруге. – Ты обещала ответить на два вопроса.

– Какие это? – подняла брови девушка.

– Ну, как же! Раскрой нам секрет своей памяти – или это фокус какой-то?

– Какой фокус? Какой секрет? Ничего, барыня, не помню, – картинно всполошилась Маруся, перетягивая внимание с Тихона на себя. – Память-то у меня девичья. А что за второй вопрос?

– А второй вопрос… – Елена сделала паузу. – Откуда тебя знает Степан Иванович?

– Ну, первое – не фокус и не секрет, а второй – секрет, но секрет не мой, – она многозначительно посмотрела в сторону купца.

Тот сыто икнул и, утёр руку о скатерть, лениво махнул ей рукой:

– Излагай уже, чай не чужие вы мне теперь люди… Спасители-благодетели. А ты, Мария, вдвойне. Да и дело уже прошлое.

– Тогда я начну, а Вы, Степан Иванович, подсобите. – Маруся уселась поудобнее и начала…