Читать книгу Елена, пёс и «Красный ветерок». Козырная пешка - - Страница 8

– Как поведал нам купец первой гильдии Степан Иванович, – начала свой рассказ Маруся, – нарядили меня в мальчишку. Росточком я была поменьше оного, да и телосложением подходила. У нас окромя Петьки в роду и так крупных не рождалось, а от бабулиных тренировок я и вовсе на туго скрученный канат была похожа – кости да жилы. А дело-то уже к зиме шло, так что мне и косу срезать не пришлось. Скрутила я её потуже на затылке да под старой папахой спрятала. Так и ходила по прииску, одежды не снимая, чай не май месяц на дворе. А наряд мне подобрали добротный, но на вид бедненький. Зато карманов потайных было столько, что можно было весь станичный арсенал спрятать, да ещё на коня казацкого бы место осталось. Но взять разрешили только бумагу с графитовым карандашом для донесений. Да бабуля снадобий разных приготовила.

Распихала я порошки в мешочках по карманам, лицо сажей перемазала, и под видом сиротинушки в сопровождении казаков на прииск прибыла.

Сначала мы с Матвеем к приказчику в избу пошли – представляться.

Филимон оказался немолодым дядькой, жилистым да приземистым. Борода редкая, как мочалка. Усы и того жидче – словно кустики прошлогодней травы под носом проросли. Но глаза цепкие, жёсткие. В общем, непростой человек, себе на уме. Сидит за столом, что-то пишет. Подле него охранник – тоже не великан, но по всему видно, из бывших каторжан, а то и вовсе беглый. Лицо у него всё так поросло, что из-под шерсти только глаза да нос торчат. А глаза маленькие, холодные. Не глаза – ледышки. На поясе топор, за спиной ружьё, из голенища рукоять ножа выглядывает. Сразу видно – пристукнет и глазом своим стеклянным не моргнёт. Как потом узнала, звали его все Каракурт. Такое прозвище само за себя говорит. Это паук, который и лошадь убить может.

Поначалу Филимон и не думал меня оставлять, но, узнав, что я с разрешения самого Степана Ивановича прибыла, – согласился.

– Вы уж тут не обижайте сиротку, – говорил Матвей, представляя меня. – Пусть и дальний, а всё ж родственник мне. Кроме старой бабки, у него никого из близких и не осталось. Она, хоть сама и в немощи, но воспитала его в строгости. Тычками да подзатыльниками. Так что помощником будет хорошим, исполнительным. Да и слова поперёк не скажет – глухонемой он.

Тут Матвей захохотал, как конь, над своей шуткой, простака из себя изображая, а сам меня к столу подталкивает да в загривок толкает – кланяйся, мол, неразумный.

А я что? Мычу да кланяюсь, а сама взгляд с бумаг не свожу.

Матвей про мою глухоту с немотой заранее придумал. Во-первых, голосом девичьим себя не выдам, а во-вторых, при глухом и сболтнуть чего лишнего могут.

– И как болезного зовут? – спросил Филимон, не поднимая головы.

– Так Мишкой, – отозвался братец. – Но ему-то всё равно. Пока не пнёшь, не пошевелится. Сам намучился, пока довёз. Хоть на верёвке, как телка, води. Но коли найдёте, чем его понукать, – цены ему не будет!

Тут он снова засмеялся своей нехитрой шутке. А я так в роль вжилась, что мне даже обидно стало за Мишку. Но виду не показываю – кланяюсь да мычу. А сама уже вплотную к столу подошла. Всё разглядела.

Приказчик, не отрываясь от бумаг и не прекращая водить пером, бородой на дверь указал: – Веди его, служивый, на кухню. Пусть там помогает. И живёт там же. Авось откормится чуток. А сам возвращайся. Будем пшеничку по мешкам рассыпать да взвешивать. Я пока отчёт Степану Ивановичу составлю.

Услышала я про пшеничку и призадумалась. Вроде меня на кухню велено отвести – значит, она не здесь. Зачем тогда приказчику пшено?!

Это я опосля узнала, что все золотодобытчики очень суеверны, поэтому слово «золото» вслух не говорят, чтобы удачу не спугнуть. Кто крупой, кто рыжиком, а кто пшеничкой называют.

Мы с Матвеем уже до двери, когда приказчик как гаркнет:

– Подожди, Мишка!

Проверял, злодей не соврал ли Матвей про мою глухоту. А я как шла, так и иду. Даже не шелохнулась.

Меня до того целый день домашние натаскивали. Кто крикнет внезапно в ухо, кто в ладоши хлопнет. Я поначалу вздрагивала… А потом даже моргать перестала. Хоть из пушки стреляй – глазом не поведу.

В общем, прошла я проверку на глухоту. Матвей обернулся только:

– Ты, дядька Филимон, не пугай так больше. А то и я со страху чуть не осрамился. – И загоготал снова, да ещё пуще прежнего.

Перед тем как на кухню меня увезти, подошли мы к саням, на которых приехали, за скарбом моим нехитрым. Матвей накрыл меня тулупом, и я быстро написала всё, что увидела в бумагах приказчика. Потом оказалось – не зря. Отчёт для начальства, – Маруся указала глазами на жующего лепёшку купца, – он отправил другой. А всё, что я приметила, – то были его личные записи. Он сильно их не скрывал от нас. Казаки, что приезжали за золотом, сплошь неграмотные, а про казачка Мишку и говорить не стоит.

– Воровал, шельма, – неожиданно вмешался Степан Иванович. – Но не сильно. По-божески. А главное – по его бумагам выходило, что золота добывается немного. Не было повода инспектора убивать и прикапывать. Извини, Мария… продолжай.

– В общем, стала я при кухне на побегушках, – продолжила рассказ девушка. – В основном дрова рубила, печку топила да еду разносила. Когда было свободное время, заглядывала в барак к рабочим, но никто из них про Кудыбина и словом не обмолвился. Проходит неделя – результатов никаких. Матвей каждые три дня приезжает, а мне и сказать нечего. А как мы с ним «разговаривали» – так то отдельная история. Во время приездов он мне от бабули вроде гостинцы привозил – то лепёшку, то калач. Отпрашивал по-родственному от работы. Садились мы в бараке за стол – подальше от глаз. Он к работником спиной. Одними губами шепчет. А я сижу, калач жую, да водой запиваю. А сама мокрым пальцем на столе иероглифы китайские пишу. Подойди кто – идиллия: сердобольный родственник убогого гостинцами потчует, а тот сидит «дурень-дурнем» и пальцем по столу узоры выводит. А перед тем как встать – мокрой ладошкой раз! – и следа нет.

Решили мы как-то с братцем шурфы осмотреть повнимательней. Однако ночью не видать ничего, тем более в ямах. Факела жечь нельзя – бараки близко, огонь кто-нибудь и заприметить может. А днём старатели не дадут в их «змеевики» нос совать. Но всё скоро «обстроилось». С очередной оказией привезли на прииск продукты, а в них – грибы сушёные. Марфа-кухарка обрадовалась: разнообразие. Вот только я в суп травки немного подсыпала. Чуть-чуть. Столько, чтобы не совсем у старателей «ставни вынесло», а так – слегка «сквозняком» приоткрыло.

Утром, как полагается, никто на работу не пошёл. Все в очередь возле нужника выстроились. Клянут грибы да Марфу на чём свет стоит. Я тоже бегаю, как чумная, между бараками, типа «угол ищу для уединения». А сама, пока Матвей шурфы осматривает, к избе приказчика пробралась. Хотела тихонько забраться в сени да послушать, что внутри говорят. А так как ещё в первый раз все скрипучие ступени да половицы заприметила, пробралась до самой двери незамеченной.

Пристроилась к ней ухом. Внутри два голоса: приказчика и Марфы. Думала, он её казнит последними словами… Ан нет. Беседа ровно идёт, по-деловому. Прислушалась, но только слово «шахта» различила. Собралась дверь тихонько приоткрыть, чтобы лучше разобрать о чём речь, да снаружи шаги послышались. Как я их раньше-то не различила? Но бежать уже поздно. А недолго думая, влетаю в избу и давай мычать, на живот показывать да в сторону барака пальцем тыкать. А сама по горнице глазами вожу. Приказчик поначалу с места вскочил, но потом успокоился. Машет руками: «Мол, знаем, что там у вас случилось». А Марфа меня подталкивает к выходу. Тут дверь открывается, и входит паук этот волосатый – охранник Каракурт. Весь замёрзший… уставший. Котомку с плеча скинул на пол. На меня та-а-а-к зыркнул… На что я не из пугливых – и то аж присела под его взглядом, как курёнок перед коршуном. Не стала дожидаться, чем дело кончится, и шмыгнула мимо него в раскрытую дверь.

В сенях на лыжи наткнулась, которых до того не было, и поняла, почему его шагов давеча не услышала. Тут и картина горницы перед глазами всплыла: другая пара лыж у печки, лужица под ними, сдвинутый половик и ящик железом обитый со следами земли на крышке. В избе натоплено. А в печи дрова трещат. А в первый наш с Матвеем визит ни лыж, ни ящика не было.

Выскочила я на улицу – две неглубоких колеи в степь уходят. Но по ним проследить, откуда Каракурт пришёл, и думать – забудь. В степи ветры постоянно дуют. Следы от ног и те быстро заносит. А уж неглубокие лыжные колеи исчезнут, как круги на воде.

Встретились мы с Матвеем в условленном месте, почти не таясь. Старатели ещё заняты были. В шурфах он ничего не нашёл. Только следы костров, ямы да отвалы породы. Но вот мои наблюдения ему по душе пришлись:

– Ясно, – говорит. – Раз с животом не маются – стало быть, не ели со всеми. Лыжи Филимон недавно снял, раз снег с них растаял, но в тёплой избе ещё лужа не подсохла. Тем более что к утру хата выстывает, как на ночь не топи. А раз к обеду у них дрова в печи ещё трещат, значит, затопили незадолго до твоего прихода. Выходит, не ночевал приказчик дома. Да и охранник вместе с ним. Ящик с землёй на крышке – из подпола достали. А что не спрятали? Значит, Каракурта ждали. Где-то, похоже, они потихоньку золотишко моют… Присмотри-ка ты повнимательней за Марфой. Раз от неё не таятся – значит, она в курсе этих тайных дел. А я рабочих порасспрошу про шахту. И немного потороплю события. Заканчивать уже дело пора. А то ты так и одичаешь здесь. Уже две недели в бане не была. Глядишь – вши от грязи заведутся. Придётся косы стричь, да брить тебя наголо.

Я от таких слов даже папаху сильнее на голову натянула. А Матвею всё веселье!

Приехал он за золотом и за отчётом через пару дней. Но не с пустыми руками. Выставил он работникам бочонок с медовухой да барана на кухню отволок.

– Угощайтесь, православные! – балагурил Матвей. – Пришёл конец моей вольной жизни. Женюсь.

Меня тоже за стол посадили. Пир горой, медовуха рекой.

Когда дошли работники до нужной кондиции, стал он им вопросы задавать. Но не в лоб, а с «подходцами». То про погоду, то про природу спросит. Так ненавязчиво он про шахту и ввернул. Замахали старатели руками. Гиблое, мол, место. Посреди степи гора каменная. Не к добру такой прыщ из земли вылез. Говорили, в этом месте сам сатана из преисподней наружу рвался. Испокон веку это место степняки стороной обходили. Пока барские рудокопы не явились там железо добывать. Да только недолго поработали. Завалило там рабочих. А хозяин, чтобы остальными не рисковать, запретил разбирать завалы. «И так, – говорит, – похоронены в земле – нечего мёртвых тревожить». Вот с тех пор там души их неприкаянные и обитают.

Выпили по чарке старатели за всех под землёй оставшихся и про другое заговорили. Но не все. Подходит к нам Каракурт и спрашивает, а чего вы про шахту-то вспомнили. А Матвей ему «на пьяную голову» секрет и раскрыл:

– Другому бы не сказал, – вещал он заплетающимся языком. – Но ты человек хороший… Тебе скажу… Отступился Степан Иванович от золотодобычи. Хлопотное, мол, дело. Отдал всё на откуп алтайским. А у них всё с размахом поставлено. Будут они здесь большой промысел ставить. Не золото – так железо в шахте добывать.

Послушал его охранник. Головой покивал. А после быстро собрался и ушёл. А старатели песню затянули. На нас уже никто не смотрит. Матвей мне шепчет:

– В шахте дело. Но ходить туда нельзя. Наследим – спугнём. С Марфы глаз не спускай. А этого изверга – сторонись. Ты цела, пока глуха. Если что срочное – в печку сунь мокрого сена. Белый дым увидят – мне передадут. Я тут неподалёку в стойбище.

На том и расстались.

Тут и завертелось… Два дня на кухне работа кипела. Я не успевала дрова и воду таскать. Кухарка всю муку на хлеб извела. Только она его потом не работникам давала, а резала да сухари сушила. Стало ясно – в дорогу собирается.

Тружусь я на кухне, но сама между делом на избу приказчика поглядываю. Никакого движения. Даже дым из трубы не идёт. Выручила я минутку и в хату заглянула, а там – разруха полная. Холодно, как на улице. Погреб открыт. Ящик на полу пустой валяется. На столе ни бумажки. Заглянула в печку, а там – обгорелые листы да зола. Тут и дураку понятно, что не вернётся сюда больше приказчик. А к ночи и Марфа «лыжи смазала». Собрала провизию, пожитки свои. Запрягла лошадь в сани – и в степь. Понимаю – и она с концами.

Я, как было велено, солому из тюфяка своего намочила да в печь сунула. Ещё и капустных листов для верности подкинула. А сама за ней, пока следы не замело. Привела она меня прямиком к горе. Возле горы овраг глубокий, деревьями поросший. Но по пологой стороне следы. Спустилась я вниз. Там стоит лошадь, к дереву привязанная, пар из ноздрей пускает. Пошла дальше. Овраг обнажил горную породу. А в ней шахта старая, но вход решёткой закрыт. На решётке замок ржавый. Вокруг следов столько – точно хоровод вокруг горы водили. Подёргала я запор – крепкий ещё. За решёткой завал из камней, только старые опоры, как поломанные рёбра, торчат. Прислушалась. А сквозь вой ветра… удары из-под земли доносятся.

Пошла вдоль откоса, а недалеко у скалы – отвал свежий. А в скале лаз небольшой. Полезла туда. Гляжу – сидят голубки возле костра. Лепёшки жуют. Я притаилась – слушаю.

– Сегодня до темна ещё поработаю. Чтобы меньше чужакам оставлять. Дождёмся Каракурта – и рванём, – говорит приказчик. – Он последнюю выработку со старателей соберёт и к нам…

– Нашто тебе этот душегуб? – Марфа даже голос повысила. – Поехали вдвоём.

– Дура ты, баба. Такому богатству пригляд да охрана нужна. К тому же нельзя таких людей за спиной живыми оставлять. Он же из беглых каторжан. Душегуб первостатейный. Такие за обман мстить, пока живы, будут.

– Не будут, – кухарка даже подбоченилась. – Я такой харч приготовила. Вряд ли до утра кто доживёт.

Услыхала я это и айда назад. Отвязала лошадь, тихонько отвела её подальше. Прыгнула в сани – и погнала во весь опор. Успела вовремя. Работники уже лохань с едой в барак перетащили и за стол уселись.

– Не ешьте! – кричу. Они аж замерли от удивления.

А я подскочила и бух казан на пол.

– Ты что творишь, щенок?! – Каракурт из-за стола выскочил и попытался меня за ухо ухватить. Но потом тоже остановился. – Ты… говоришь?!

Я понимаю – не успеет Матвей. Уедут супостаты. И заголосила:

– Чудо, родненькие, произошло! Пришла ко мне Богородица во сне и говорит: «Ты душа безгрешная, помоги другим душам покой обрести. Иди в шахту. Там тебе откроется дверь в стене. Зайди внутрь, прочитай „Отче наш“ – и упокоятся тогда все непогребённые, а в месте том, под горой, ещё день и ночь будут исполняться сокровенные желания у того, кто в нём молитву сотворит». Вот я всё так и сделал: в гору залез… «Отче наш» прочитал… А в награду у Богородицы попросил исцеления. Вот теперь и слышу, и говорю.

– А чего у тебя голос писклявый, как у девчонки? – заподозрил неладное каторжанин.

– Так это голосок-то у меня только вылупился, вот и пищит, как цыплёнок, – говорю я, сама половник деревянный к себе ногой подвигаю.

– Ну что, православные, – говорю я старателям, – пойдёмте сокровенное исполнять!

А душегуб беглый дорогу перегородил. Одной рукой топорик вытащил, другую ко мне тянет. Не стала я больше ждать. Подцепила носком половник и вверх подкинула. В воздухе подхватила его за ручку и, развернувшись волчком, влепила этому пауку волосатому аккурат за ухо. Да так добротно получилось, что хрустнуло что-то. То ли голова его, то ли половник. Но повалился он на пол, как мешок.

А работники, будто их кнутом подстегнули, бросились в дверь. В общем, сцапали они в шахте и Филимона, и Марфу. Тут-то и Матвей подоспел. Именно там, в штольне, и проверяющего прикопанного нашли. Повязали подельничков да в острог увезли.

На допросе рассказал бывший приказчик, что ещё молодым работал на этой шахте в забое. Но однажды попался ему во время работы самородок золотой. Размером с ноготь. Потом ещё один… Он понял, что на жилу попал. Но чтобы не делиться ни с кем и тайну не раскрывать, стащил на складе пороху и подорвал вход. Шахту закрыли. Всех рабочих посчитали мёртвыми. А так как был он человек приезжий, то поселился в Семипалатинске, где его никто не знал, и стал к шахте захаживать втихаря да в стене лаз копать. Наконец добрался до уцелевшей штольни. Начал золото добывать, но понемногу, чтобы подозрения не вызвать.

А тут Степан Иванович со своими изысканиями. Пристроился Филимон к нему приказчиком, чтобы за ситуацией следить. Марфу на кухню определил. Охранника своего привёл. И начали они по ночам жилу опустошать. При таких делах можно было и не приворовывать, но золотишка много не бывает.

Всё вроде шло своим чередом, как вдруг приезжает Кудыбин. У приказчика чуть сердце не оборвалось. Работал тот когда-то с ним на этой шахте. Но не признал сначала проверяющий в нём бывшего старателя. Набрал с шурфов земли да уехал. Выдохнул Филимон облегчённо. Но рано расслабился. Приехал в тот же вечер пьяный Кудыбин и заявил, что знает, кто он такой, и потребовал мзду за молчание. Но пожелал столько, что не унёс. Надорвался до смерти. Спрятали его в руднике и продолжили копать, только теперь усиленно. Понимали, что недолго счастье такое продлится.

Вот, в общем, и всё. Что с ними дальше было – мне неведомо.

Маруся перевела дух и украдкой посмотрела на Тихона. Тот сидел с выпученными от восхищения глазами и, казалось, не дышал, но уже в своих штанах. Некоторое время в юрте стояла тишина, прерываемая только хрустом кости за дверью. Рассказ на всех произвёл неизгладимое впечатление. Лишь купец сидел и, как ни в чём не бывало, с удовольствием продолжал трапезу.

– Ну что, – сказала Маруся зевая. – Завтра байга⁷. Мне нужно выспаться.

Не дожидаясь согласия и сказав громко «рахмет», отползла на кошму и тут же мирно засопела. Все остальные, поблагодарив хозяйку, тоже стали готовиться ко сну.