Читать книгу Елена, пёс и «Красный ветерок». Козырная пешка - - Страница 7

Сказания о «Даре Божьем» и «Золоте греховном»

– Я тогда совсем малая была, как говорил дедуля: «Ни в пекинскую оперу, ни в императорскую армию» – то есть ни говорить, ни ходить я ещё не могла. Только ползала, да агукала. А тут сенокос, как всегда, внезапно на голову свалился. Меня тятька с мамкой бабуле на попечение и отдали.

Но я уже тогда шустрая была. Не успела тётушка Ли меня на землю между грядками опустить – я вж-и-и-и-к – уползла да какой-то ценный корешок из земли выкопала. Сижу довольная – грызу его да пузыри пускаю. Бабуля аж за сердце схватилась: то ли от смеха, то ли от ужаса.

Решили меня подальше от огорода держать. Дедуле «под крыло» отдали. Чтоб я, значит, мебель красного дерева не обглодала да древние фолианты не испортила, с рук меня он не отпускал. Сидит, свитки китайские переводит, а я у него на коленях пристроившись, глазами закорючки разглядываю. Может, день я с ним так просидела, может, два.

Опосля взяли меня родители на речку. Пока старшие купались да плескались, я на песочке сидела, палочкой в нём ковырялась. Выходит тятька из воды – да так и обмер.

Я на мокром песке прутиком иероглифы вывожу.

В нашем роду все грамотные – и по-русски, и по-китайски читать умеют. Вот и смекнул родитель мой, что я дедовские письмена запомнила и теперь на песке их выписываю.

После того случая решила родня, что я малолетнее дарование. Отдали дедуле на воспитание. Стал он со мной заниматься. Ну как заниматься – играть по-особенному. Из всех его затей мне шахматы нравились – и красивые, и… на зубок приятные.

Тут Маруся озорно засмеялась, а Елена вспомнила, что и вправду, когда играла с Фёдором Ивановичем, замечала на некоторых фигурах неглубокие вмятины.

А девушка тем временем перевела дух, хлебнула из пиалы чая и продолжила:

– Так вот. Сначала дедуля шахматы расставлял по доске по-разному, потом смешивал, а я должна была всё восстановить. Как подросла – он и играть меня научил. Но тут коса наша на камень нашла. Запоминала я всё с первого взгляда, а вот сидеть на одном месте… Думы думать… Это не по мне.

Дед погоревал, погоревал, что не вышло из меня шахматного гения, а главное по игре соперника, да на другое переключился. Начал в комнате что-нибудь прятать или, наоборот, добавлять. А я с закрытыми глазами должна была вспомнить, чего не хватает или что новое появилось.

Книги я научилась с вообще первого взгляда запоминать. Не сразу… Постепенно. По началу по одной страничке, а постарше стала так целиком. Но трудность в другом оказалась: как голову не забивать ненужными картинками. Чтобы «котелок», переполнившись, не закипел.

Тут уж бабуля за дело взялась. Со своими восточными премудростями – искусством сосредоточения духа, как она это называла. Начала учить меня «обуздывать разум». Бабушка учила меня «цзинцзо» – сидению в покое, как она это называет. Оказалось, это куда мудрёнее, нежели книги запоминать от корки до корки. Сил «сидения в покое» отнимали больше, чем тренировки по кулачному бою. А где я, а где покой?!

Зато теперь – пожелаю, и всё в памяти остаётся; а коли не нужно – мимо глаз пройдёт, надолго не задержится. Когда нужно, шепну я себе заветное словцо – и память моя обостряется, будто клинок дамасской стали. А в прочее время – живу да радуюсь, без лишней тяготы в голове.

За эту мою особенность меня с детства в пластуны и взяли. Бабуля драться любого может научить – хоть шашкой рубить, хоть кулаком бить, а вот цепкого глаза не у каждого найдется. Ибо не в одной лихой удали пластунская служба заключается. Чаще требуется без шума разведать, приметить или отыскать чего… А то, что я ребёнком была – ещё и лучше… Кто дитятю заподозрит?

Вот тут-то мы и подходим ко второй истории. К тому, откуда знает меня купец первой гильдии Степан Иванович Попов.

Маруся с прищуром посмотрела на купца.

– Начинай рассказывать, высокородие, а я уж подхвачу. Да и передохнуть не мешает – отродясь столько не болтала. Да и еда стынет.

С этими словами она смачно вцепилась зубками в кусок баранины, так что сок потёк по подбородку.

Купец не стал отпираться. Отставив тарелку, он вытер пальцы о голенища сапог, сел поудобнее и с наслаждением рыгнул. Заклокотало так, что казалось – из него душа выходит. Но Елена уже знала, что так здесь принято, и такие звуки – комплимент хозяевам.

– Ну что… – приосанившись, начал Степан Иванович, вытерев рукавом лоснящийся от жира рот и самодовольно огладив бороду. – Начну с того, что я с двадцать пятого года не только купец, но и золотодобытчик…

– Так вот… Братовья мои сродные, пошли не по купеческому делу, а в Сибири, да на Урале золотым промыслом занялись. И скажу я вам, не без прибытка. Решил и я на этом поприще счастья попытать. Иртыш, подумал, река могучая, древняя, да золотоискателями еще не хоженая. И дело вроде не хлопотное, по сравнению с торговлей. Работники лопатами машут, а ты только барыши подсчитываешь. Размечтался, стало быть…

Однако скоро сказка сказывается, да не скоро бумаги оформляются. Несколько лет я пороги обивал… Но услышал Господь мои молитвы. – При этих словах рассказчик широко перекрестился двумя перстами. – Наконец получил я, стало быть, разрешение от самого министерства на разведку и промысел по Иртышу, от Омска до самого Алтая.

Нанял промысловиков – человек двадцать. Собрал в артели. К ним горного чиновника Емельяна Малахова приставил – шихтмейстера, язык от этих казенных слов сломаешь. Снарядили лодки-завозни, лотки сосновые, кирки да кайлы – всего груза на три подводы. Начали мыть по отмелям да перекатам. Месяц мыкались – песок, галька да пирит. Шлихи⁴ пустые – хоть плачь. Работнички от безнадёги, как суслики, разбежались. Остались только те, кому и бежать-то некуда – беглые да пропойцы.

Говорит мне мой горных дел мастер:

– Нужно, Степан Иванович, заморозков ждать, да под землю забираться. Шурфы⁵ копать. Вашгерд⁶ ставить.

Я ему:

– Зачем время терять – ждать морозов?

А там, вишь, дело какое оказывается: по реке – где плывуны, где скалы под землёй. Не угадаешь. Нарвёшься на плывун – считай, конец: завалит. Поэтому лучше мерзлую землю долбить, чем под обвалом остаться.

Возбуждённый воспоминаниями, Степан Иванович прервался, перевёл дух и, отпив из чашки остывшего чая, обвёл глазами слушателей. Вид у них, к его разочарованию, был скучающий. А Маруся, та вообще картинно открыла рот, прикрыв его кулачком, и произнесла, растягивая слова сквозь зевоту:

– Ну ты, Степан Иванович, – мастер скуки нагнать своими техническими подробностями.

– Ну да, ну да, – спохватился купец. – Буду короче. Без подробностей. На чём это я, стало быть, остановился?

Он задумался, но скоро просиял лицом.

– Во-о-т… Я набрал новых старателей. Жалование им поднял, да ещё премию пообещал тому, кто первое золото найдёт. И вот – удача! В трёх… кхе-кхе… в одном месте по Иртышу, ниже Семипалатинска, помимо железняка да слюды, засверкали в лотках золотые крупинки. Пока маловато, но уже не впустую породу лопатим. А было это возле форта Талицкого. Как раз о нём речь и пойдёт.

На счастье, туда же и приказчик из местных нашёлся. Филимоном его звали. Подфартило ещё и в том, что неподалёку оказалась старая, заброшенная шахта. Когда-то в ней железо добывали. По словам приказчика, её закрыли после обвала: многих рабочих тогда в ней засыпало. Молва в округе ходила, что место это недоброе. Гиблое, стало быть, место.

Но в трёх верстах от шахты, у реки, сохранились два рабочих барака да изба приказчика. А при таких плюсах негоже на предрассудки внимание обращать. Мы хибары эти подлатали. Да и обосновались в них. Один барак заняли под жильё, другой – под склад и кухню.

Приказчик с собой бабу-кухарку и сторожа-охранника привёл. Я поначалу думал, что это лишние люди – им же платить нужно. Но Филимон меня в обратном убедил: сытый старатель больше золота намывает, а бдительный сторож убережёт добро не только от степных разбойников, но и от работников-крыс, что норовят украсть часть того, что намыли.

Только вот радоваться обустроенному быту да первым золотникам в лотках нам пришлось недолго. Как гром среди ясного неба из Барнаула весть пришла: Алтайская горная компания – та самая, что с английскими капиталами, – вскипела негодованием. Заявила в горное управление, будто я, Степан Попов, вне концессии копаю.

При воспоминании об англичанах купец остановился. Будто вспомнив про племянника, он с негодованием обернулся к Тихону и с ненавистью проворчал:

– Все беды на Руси-матушке от этих жентельменов.

Спасая молодого человека от излишнего внимания дяди, Елена подала голос:

– Степан Иванович, не отвлекайтесь. Уж очень интересно Вы рассказываете.

Купец, довольно крякнув, даже покраснел от удовольствия и продолжил, снова поворотясь к слушателям:

– Прислали эти супостаты мне бумагу: мол, если без их дозволения промысел начну – вором объявят. А ежели сам объявлю – «приличное вознаграждение» обещают.

А потом и вовсе беда грянула. Приехал от них в Семипалатинск маркшейдер Кудыбин – проверяющий от горного правления. Осмотреть прииски… то есть прииск… пробы взять. Я, предчувствуя недоброе, заранее «по делам уехал». Так он взял моего Емелю-шихтмейстера и в Талицкий форт отправился, а оттуда – на прииск. Наковыряли там земли. По мешочкам распихали, да в форт вернулись…

Я человек опытный. Знаю, как с проверяющими обращаться нужно. Науськал я Малахова заблаговременно, деньжат дал на расходы. В общем, наугощались они, стало быть, так, что прямо за столом и уснули. А на следующий день просыпается Емеля – нет Кудыбина, как сквозь землю провалился!

Приехал в форт урядник. Розыск учинил. Несколько дней искали. Ничего! Ни его лошади, ни следов. Посадили Малахова в острог, следствие завели.

Малахов на допросе вспомнил, что ревизор во хмелю всё на прииск рвался один поехать. Но после того, как выпили за государя-императора, – вроде успокоился. А потом и вовсе уснули оба. Но кто ж ему поверит? «Был при теле – знать, при деле!»

А в Алтайском правлении рады стараться – волну на меня подняли. Шепчут, будто Кудыбин нашёл, что я золота больше добываю, чем показываю, и вот за это его и пришили. Я сам на прииск приезжал – расспрашивал. И лаской, и угрозами – работники как один твердят: «Не видели, не знаем. Был господин да уехал». Но вижу – дело там не чисто. А в чём подвох, разобраться не могу.

Знал бы раньше, сколько бед мне это золото принесёт, – не стал бы и морочиться. «Был прибыток магонькой, всё ж запахло каторгой».

Купец сделал паузу. Однако, вопреки ожиданиям слушателей, Степан Иванович, по обыкновению, смеявшийся над своими каламбурами, теперь только громко вздохнул. Было видно, что он вновь переживает случившиеся с ним неприятности.

Тут добрые люди надоумили:

– Ступай к Бобровским пластунам. Они в розыскных делах мастера.

Приехал я к ним, в ноги бух:

– Спасите, православные! Разыщите ревизора, а то отнимут у меня последнее!

Слава Господу – не отказали. Сели за стол – совет учинили. В итоге вот что придумали: из форта на прииск каждые три дня казаки приезжали за золотом. Чтобы много его не копилось, да не соблазняло, стало быть, ни лихих людей, ни старателей. Одним из посыльных Матвея-кузнеца пристроили. А Марию на рудник он привёз да на кухню определил, по моему, стало быть, согласию. Чтобы на месте всё рассмотрела да разведала. Правда, в казачка её переодели, чтобы работников на грех не наводить. Ну, дальше Мария лучше меня расскажет…

Купец, закончив повествование, облегчённо вздохнул и придвинул к себе поближе тарелку с мясом.

Маруся запрокинула косу за спину и, вытерев кулачком курносый нос, начала свою часть истории.