Читать книгу Родовая летопись - - Страница 6

Трескун отчего-то вызывал у Дивии чувства неясные, опасности полные. Он не явился ей сразу: когда она проснулась и вышла в Лесной удел, Трескун ушел в сезонную спячку. Не видя Трескуна да не зная о его существовании, Дивия прожила в лесу и весну, и урожайные месяца, и осень. А после пришла зима: лютая, трескучая, словно бы стремящаяся убить всех своими морозами также, как и люд чужеземный до Дивии добраться пытался. Словом, зима ее пугала, но вместе с тем вызывала и любопытство детское. Виделась она Дивии суровой, заставляющей природу, что прежде цвела, за одно мгновение застыть. Уйти временно.

И лишь от этого – да также оттого, что в пору ту Трескун также волкодлаков, чьи обличья звериные зимою спали, отогнать помог, – Дивия о страхе своем ничего ему и не молвила. Но опасность, в душе поселившаяся, оттого деться никуда не могла – она притупилась, спустя многие лета, друг за другом пролетевшие, слабее стала, однако же до конца так и не истлела.

Потому, утром ранним проснувшись и с дерева – не менее теплого, чем печь в избе, – спустившись, Дивия на месте застыла да округу оглядела. Всего за одну ночь Лесной удел укутало плотным белым покровом, коего вечером вчерашним не было. Зима вновь явилась и завладела лесным миром, в коем Дивия с самого пробуждения проживала – уж тысяча да двести лет.

Снег не сумел проникнуть только на дубовую поляну, на которой Дивия в сей час и находилась: повсюду виднелся лишь иней, слегка влажный из-за теплоты.

Тепель эта распространялась от дерева, чуть златым светом в Лесной тьме светящегося. И жарою, и сиянием дуб привлекал к себе блуждающие огоньки: разноцветные, все они на поляну прилетели и прилипли к коре, принимая от нее тепло и согреваясь в этом свете. Пусть и являлись они душами, не ушедшими на перерождения после смерти да не способными принять новые телесные обличья из-за духовной слабости, однако все еще холод чувствовали и искали любые места, в коих уберечься от него можно было.

Отведя хмурый взор от них, лопочущих да издающих какие-то слова неясные, Дивия вновь огляделась вокруг. Ночь все еще продолжала сковывать собою мир, не желая уступать место солнцу и заре.

На поляне темноту разгоняли тусклый древесный свет да огоньки блуждающие, а за ее пределами – снежный покров. Темные тучи скрывали лунное светило также как и солнце днем ранее. Отмерев, Дивия наконец прошла к границе, где черная земля резко обрывалась да сменялась хладным снегом.

Не обращая внимания на иней, прицепившийся к босым ступням и растаявший от тепла кожи, и на землю, из-за влаги прицепившуюся к ногам, Дивия подняла подол рубахи, едва ли не полностью ноги оголяя и сделала шаг вперед, несильно вздрогнув. Близко находясь к поляне, он постепенно таял, смешиваясь с землей и превращаясь в вязкую грязь.

Несмотря на это, Дивия продолжила подниматься по горке, по первому времени постоянно проваливаясь в некрепкий снег. Оттого ноги вскоре замерли и почернели, облепленные скрывающейся внизу грязью. Низ рубахи, вскоре ею отпущенный, промок насквозь и прилип к коже.

Поморщившись от неприятной прохладной влаги, Дивия подалась вперед, вскинула руки и уцепилась за находящийся впереди белый снег – ту его часть, коя хоть какую-то плотность имела. Так и вскарабкалась наверх. И тут же одернула низ рубахи, вздрогнув от холодного ветра, да спешно направилась к лесной деревушке.

От мороза лютого, все вокруг сковывающего, одетая в одну лишь рубаху Дивия вскоре замерзла. К тому времени, как дошла она до поселения – в спешке, мимо деревьев проскакивая, – руки и ноги покраснели. На снегу в некоторых местах остались темные пятна, тянущиеся вслед за нею, и перестали появляться лишь через время, однако прежнюю чистоту снега Дивия все же испортила: земляными пятнами да следами, на белом покрове слабо выделяющимися.

Лесная деревня шумела: ставни каждой избы распахнуты были, а духи зимы по округе неспешно прогуливались и родные земли покидать не торопились. Некоторые из них замечали Дивию, однако особого внимания не уделяли: тут же отворачивались и продолжали прогулки.

Добравшись до собственной избы, с большой досадой Дивия взглянула на сугроб, под которым до самой весны наполовину скрылась дверь. Ей пришлось еще немного пройти под редкими, любопытными взорами зимней нечисти, обойти дом да по закрытым ставням ударить покрасневшей ладонью так, чтобы услыхал ее домовой да отворил, внутрь впустив.

Вместо Вышгора, способного домом управлять да хранящим покой двух его обитателей, ставни распахнул Трескун.

– Полезай внутрь, чего застыла?Дивия уставилась на него, на некоторое время позабыв о правящем вокруг морозе. Его бороду, ставшую за шесть лет чуть длиннее, тут же принялся трепать ветер.

Дивия вскоре отвела взор от обоих и оглядела горницу, едва ли залитую светом, старающимся тянуться через распахнутое окно. Не сразу она увидала Стрижа, но как только зацепилась краем глаза за его образ – так сразу и вперилась внимательным взглядом.Опустив голову, дабы не встречаться взором с льдистыми глазами, в коих все же виднелась странная теплота, Дивия полезла внутрь избы. Она уцепилась за оконную раму и перекинула через нее сперва одну ногу, затем вторую. И уселась, уставившись на домового с кикиморою – они сидели на полу, привалившись спинами к печи. Некоторое время Дивия продолжала глядеть на них, недвижимо сидя на окне да не замечая ветра, что слабо дул в спину. Домовые духи не глядели в ее сторону, лишь шептали неясные слова также, как и блуждающие огоньки у огромного дуба, да бросали хмурые взоры на Трескуна.

Волчья шкура, обычно надетая на голову, нынче лежала по правую руку от Стрижа, отчего можно было разглядеть серые волосы, большую часть времени скрытые под этой самой шкурою. Точно там же, на шкуре, лежали колдовской нож – его лезвие было испещрено рунами и покрыто едва заметной кровью, белой и красной, – и небольшой кошель с чужеземными, вышитыми на нем нитью, оберегами.

При виде Стрижа голову наводнили пусть и странные в сей момент, но все же волнующие Дивию вопросы: она уж открыла уста, дабы поскорее их задать, когда ветер внезапно, словно бы устав ждать, обогнул Дивию и проник внутрь избы. Невидимым и незваным гостем он быстро пронесся по горнице, будто уже некоторое время здесь живя, погасил все горящие лучины да и сбежал обратно на улицу, едва не снеся все еще сидящую на окне Дивию, не ожидавшую того. Дабы удержаться и не упасть, она вцепилась острыми когтями в деревянную раму, все же подавшись вперед не по собственной воле. Венок слетел с ее головы, пролетел чуть дальше на упал на снег.

Дивия повернулась и с недовольством посмотрела на расстояние, отделяющее ее от венка и не дающее до него дотянуться. Ветер слабо трепал тонкие веточки и листочки, сплетенные воедино, однако не спешил отрывать венок от сугроба и продолжал тихо свистеть – словно бы издевался над нею, бесшумно шепча: «Мое это, не твое».

Вылезать обратно ей не хотелось – замерзшие ноги покалывало из-за теплоты в избе. Сама пытаться его достать Дивия не решилась. Но и Стрижа о том просить прямо не собиралась – не после того, как использовала его лекарственные травы, собранные с трудом перед зимою, для этого же самого венка.

Косо глянув на Трескуна, уж давно отошедшего в сторону,, Дивия слезла с оконной рамы и ступила на теплый пол, по коему из-за распахнутых ставней все же гулял слабый мороз. Вновь воззрившись на Стрижа, сидящего на полу неподалеку от печи, она уж было вновь открыла рот, но молвить ей не дали ничего.

– Оставь его.

Эти слова пронеслись по всей горнице в то же самое мгновение, когда за спиною Дивии с громким стуком захлопнулись ставни. Она сильно вздрогнула, едва не подскочила на месте и закашлялась – от неожиданности душа, горящая в груди, разгорелась еще сильней, чем обычно. Дым в груди скользнул вверх, по горлу, и вмиг заполонил собою рот. Его клубы вырвались изо рта вместе с глухим кашлем. Лишь через время ей удалось унять разгоревшуюся душу, и испуг, что словно бы прилип на эти мгновения к ее телу, вновь затаился внутри.

Дивия резко повернула голову в сторону Трескуна, поморщившись от дымного привкуса, оставшегося на языке. Усевшись за стол, Трескун взирал на нее из-под длинных ледяных волос, постоянно лезущих в глаза, мягким взором да расслабленной улыбкой. Все это время молчавший, он заговорил вновь:

– Я не могу тебя обнаружить ни в лесу, ни в людском поселении. Где ты была?

После сего вопроса Дивия выпрямилась. Не в первый раз, после каждого ее пребывания на дубовой поляне, Трескун ее о том спрашивал – он не мог видеть, где находится Дивия, покуда она была в месте, скрытом от любого другого духа. Оттого ни разу о поляне Дивия никому из них и не рассказывала, никого туда не водила и никому ее не показывала – считала местом своим тайным.

– Нигде.

Ответив Трескуну, она отвела взор, потерла холодные ладони о льняную рубаху и в очередной раз горницу оглядела.

В избе правила тьма. В отличие от Стрижа, еще не привыкшего к резко наступившей тьме, и Трескуна, глядящего на нее лишь из-за знания о том, что она все еще стоит на прежнем месте, Дивия видела хоть что-то благодаря совиному зрению. Однако от цепкого взгляда Трескуна, словно бы прожигающего ее насквозь даже в полной мгле, Дивии все же стало не по себе. Он словно бы пытался углядеть скрытый ответ, который не способен вызнать у нее вот уж несколько столетий.

Деревянный пол тихо скрипнул под ногами Дивии, уверенно сдвинувшейся с места спустя недолгое время. Принявшись ходить от места к месту по всей горнице, подрагивающими пальцами – ими она поворошила горячие уголья, слегка обжегшие ее кожу, – Дивия начала зажигать не до конца прогоревшие, затушенные ветром несколько мгновений тому назад, лучины друг за другом. Вытаскивая длинные тонкие щепки из светцов, она опускала их в чашу. Не сразу, но каждая из них вновь зажигалась и начинала тихо потрескивать. Лишь после этого Дивия вновь вставляла их в светцы, и постепенно те разогнали небольшими тусклыми огоньками темноту.

Поставив чашу с угольями обратно на место – в кутный угол, скрытый за тканью, где также находился вырезанный из дерева кумир большой безликой птицы, – Дивия так и не решилась вновь посмотреть на Трескуна, чей внимательный взгляд, казалось бы, морозил ее спину намного хуже зимнего ветра за пределами избы. Вместо этого, дабы вновь отвлечься, старой тряпкой она стерла с ног грязь да стянула с тела испачканную и промокшую насквозь рубаху. Дивия слабо поежилась, не сильно вздрогнула от скользнувшего по голому телу мороза, и спешно вытащила из вещевого сундука чистую сухую рубаху, быстро натянув ту на себя. Прежняя так и осталась валяться на полу около этого же самого сундука, позабытая владелицею, проскочившей к горячей печи и забравшейся на нее.

Все это время Трескун продолжал наблюдать за Дивией. И когда она наконец перестала волноваться, укуталась в большую медвежью шкуру – одну из многих, сваленных в кучу, – и сделала вид, что собирается спать, он тихо выдохнул.

Из-под полуприкрытых глаз, посматривая в его сторону, Дивия видела, как изо рта Трескуна вырвался едва заметный в полутьме ледяной пар. Несмотря на то, что сам Трескун являл из себя живое воплощение мороза и зимы, отчего и кожа у него всегда холодной была, он все же не мог противостоять расползшемуся по всей избе теплу – оттого и растворился в воздухе пар тот почти сразу точно также, как и иней, осевший на седой бороде. От последнего остались лишь капельки воды, слабо поблескивающие на бороде всякий раз, как только ближайшая к Трескуну лучила начинала трещать еще сильнее да ярче становилась.

Поморщившись от ее тепла, который на деле он вряд ли вообще мог почувствовать, Трескун дунул на горящую щепку да с легкостью затушил ее, делая труд Дивии, пускай и небольшой, напрасным. Не дожидаясь, покуда она распахнет глаза да возмутится тому, Трескун поднялся. Сделав несколько широких шагов, он быстро преодолел большую часть горницы и подхватил валяющуюся на полу старую грязную ткань, коей Дивия прежде ноги обтерла. Несколько мгновений он молча на нее глядел, словно бы рассматривая пятна землистой грязи, оставшиеся на той, а после вылетел из избы.

Подобно морозному ветру, из коего на некую часть он все же состоял, Трескун ударился о ставни, заставляя их затрещать и распахнуться, да унесся в неясном для Дивии направлении, напоследок молвив:

– До конца снегов да метели из избы носа чтоб не казала.

От этих слов, влетевших в избу вместе с ветром, снегом да венком, тихо упавшим на пол, Дивия открыла глаза.. Она хмуро глянула в сторону ставней, с силою несколько раз ударившихся о деревянную оконную раму, после чего слабо подалась вперед. Мимолетно она взглянула на венок, после чего уставилась на Стрижа, испуганно глядящего на окно – ставни его сами собою захлопнулись, воли домового духа подчиняясь.

В отличие от Стрижа, спустя недолгое время все же успокоившегося и принявшегося потирать спину, коей он ударился о стоящий позади вещевой сундук, Дивия успокоиться сумела не сразу. Она продолжала молча да безотрывно на младшего брата взирать, покуда тот не спросил:

– Ты правда до конца зимы избы покидать не будешь?

– Почем мне знать? – отняв взор от него, Дивия вновь отодвинулась дальше от края печи да оперлась спиною о стену позади себя.

Несмотря на то, что долгое время после того она лежала, пытаясь заснуть, однако же сделать того так и не сумела – Дрема ни разу так и не попробовала сморить ее, как делала прежде. А потому Дивии оставалось лишь лениво следить за всем, что происходит в избе. А происходило тут мало чего: с правой стороны, в очаге печи, тихо потрескивали сгорающие поленья; где-то внизу бухтел Вышгор, недовольный подобным отношением к его дому и его частям; впереди, сразу же после начавшихся тихих возмущений, захлопнулись ставни – так пожелал домовой. Иль кикимора.

В течение последующих пары часов Стриж так и продолжал перебирать свои травы. Правда, постоянно при этом от них отвлекаясь – несколько раз ему приходилось менять лучины. Дивия внимательно глядела за тем, как осторожными движениями младший брат убирал прогоревшие до конца щепки из светцов, зажигал новые да вставлял их на место прежних. В чашах с водою, стоящих под каждой из лучин, отражались слабые блики. Огарки щепок, начавших медленно сгорать, падали вниз и оседали на дне этих чаш. И всякий раз после этого Стриж вновь возвращался к лекарственным травам, принимаясь раз за разом перебирать их и дальше, да возвращался обратно к своим каким-то мыслям.

В одно мгновение он резко замер, на некоторое время низко опустил голову да явно вперился взглядом в травы, находящиеся в сей миг в его руках. Стриж недолго так просидел, вскоре наконец вынырнув из раздумий, не сильно вздрогнул, потер глаза да тихо произнес:

– Если ты так и не выйдешь зимой из дома, значит мы с тобою и на людское празднество попасть не сумеем?

Заинтересованная этими словами, Дивия в мгновенье позабыла о былой злости: она вновь подалась вперед и, выглянув с печи, внимательно посмотрела на Стрижа.

– Людское празднество? О чем ты?

Стриж тут же отнял взор от трав да пола и с беспокойством взглянул на Дивию, не собиравшуюся от него отставать после всего сказанного.

– Я был у рябиновой ведуньи, она рассказала мне про празднество. – спешно отвернувшись, он собрал с пола травы и аккуратно убрал их в кошель, прежде лежащий на волчьей шкуре. Шкура, равно как и кошель с колдовским ножом, достались ему от умершего в Лесном уделе отца – так Стриж сказал спустя четыре лета после того, как стал частью леса. Прежде того Дивия не ведала о нем ничего – и даже вышивка на чужих рубахах, из раза в раз повторяющаяся, не могла ей ничего о его общине да родных землях рассказать. Ведала она лишь то, что из волчьего племени он происходит.

Вновь хмуро сведя брови, пальцами Дивия вцепилась в темно-бурую шкуру и поджала губы. Умолчав о том, что вчерашним вечером была у ее избы, где видала и его самого, Дивия молвила:

– Ты шел в людское поселение. Как у рябиновой ведуньи оказался?

– Она меня из леса не выпустила, обратно уволокла, дабы я люд своим появлением не перепугал, – к концу речи своей, запутанной и не особо ясной, Стриж сгорбился.

Он более не сидел, а стоял около собственного вещевого сундука, склонившись над ним да не поворачиваясь в ее сторону:

– Сказала, что после я могу явиться на празднество, ежели так хочу на людей вновь посмотреть.

Разобрав его речь, тихую даже для нее, Дивия поджала губы и вернулась на прежней место, опершись спиною о стену. Из горла ее вырвались слова резкие, полные обиды:

– Тогда не пойдем мы на людское празднество. В избе будем сидеть, покуда снега не сойдут.

Она не хотела ни люд увидать, ни на празднестве их побывать.

Но ее любопытство оказалось сильней.