Читать книгу Сухинские берега Байкала. Книга 2 - - Страница 1

Местность куда направлялись золотодобытчики Филантия и Осипа сухинские тунгусы называли Бираяканом, а находилась она в труднодоступных горно-таежных дебрях пади, называемой ими Уеэнгри в юго-западных, становых верховьях хребта Ламуды, верстах в двадцати пяти пешего или конно-вьючного пути от побережья Байкала. Однако в назначенный день, как условились Осип Бабтин с Номоткоулем, золотостаратели туда так и не отправились, как впрочем, в день следующий, и третий. А причиной тому явилось то что, собирая на золотопромысел хоть и бывалый в таком деле, но бродяжно живущий и подчас не ладящий с законом вороватый люд, Филантий на удивление многих односельчан оймурцев устроил им, самые что ни на есть отменно-радушные проводы. На обширном хозяйском подворье своем, Филонов под открытым небом, три дня подряд накрывал для убывающих на золотодобычу в тайгу завидные, пышно ломящиеся застолья, уставляя их шикарно-изысканным, даже по любым гастрономическим меркам того времени, разнообразием угощений и немереным изобилием спиртного.

В любых расходах до мелочности прижимистый и расчетливый, в этот раз он проявил необычайную щедрость в столь разгульно-хлебосольном гостеприимстве. Объяснялось это тем, что разразившаяся немногим более чем с полстолетия назад в Восточной Сибири золотая лихорадка с некоторых пор все заманчивее стала притягивать горячее желание и Филонова попытать счастье в столь заманчивом для него деле. Некоторые из наиболее расторопных иркутских его дружков, предпринимательствуя в баргузинской тайге и добывая там многими пудами этот металл, в самые короткие сроки, сказочно обогатились. Но если золотая слава на территориях северо-восточного Забайкалья давно была прибрана под надлежащий надзор государства, то на территориях, прилегающих к срединному Байкалу, по-прежнему бесчинствовало полное беззаконие, как одиночек золото копателей, так и небольших ватаг из числа все таких же отчаянных сорви голов. Здесь же активно и контрабандно промышляли китайцы, а за всеми ими зачастую неотступно следовали таежные варнаки, а то и напрочь отмороженные душегубы каторжные. Не редко объединившись в неплохо организованные банды, орудовали разбойно такие таежные преступники чаще засапожными ножами, но случалось, не брезговали и огнестрелом. Бывалый и опытный хозяйственник, Филонов в полной мере осознавал, насколько рискует он не только всем своим состоянием, но не исключено и жизнью, если окончательно решится на воплощение столь нелегко выпестованной им притягательно трепещущей мечты. И все же, всякий раз, раздумывая над этим, Филантий все больше и больше обольщался тем, что без сомнений, при любом раскладе, получит сполна хоть какой-то, но определенно-весомый результат, а там глядишь и реально завидную перспективу нового, более значимого для него становления, как первого предпринимателя золотопромышленника срединного Прибайкалья, причем уже на вполне законных основаниях.

Поэтому он и показал себя настолько щедрым в этот раз и лишь на четвертый день широко развернувшихся гуляний, собрав не в меру разгулявшийся и от чрезмерного виночерпия изрядно под опухший народ, расхмелил его и то лаской, то матерным криком, усадив на конские подводы, лично вышел провожать, аж до самой околицы села. Но, на этом расставание хозяина с золотостарателями не закончилось. Опохмелившиеся золотоносы не изменили вековым традициям русской загульности, и расставание их с гостеприимным хозяином, как-то само по себе переросло в продолжение дальнейшей гулянки, сопровождаемой откуда-то не весть подвернувшейся гармошкой, с веселенными песнями, голосисто взводимыми умельцами самых разухабистых песнопений, тут же сменяющихся, то залихватской пляской, далеко не трезвых плясунов, то вновь их же задорным, а то и уныло тоскливым песенным продолжением. Вначале, как и полагалось, пили, всего-то на посошок, но, а потом изрядно подпьяневшие золотоносы «ломая шапку» уже снобисто и чванливо истребовали от хозяина самолично уважить каждого из них, иначе выговаривали они: «какой же может ожидать их промысловый фарт». Филантий не противился такому продолжению и, приостанавливая продвижение конского обоза в Сухую, поднимал чарку за чаркой за здоровье очередного старателя и, конечно же, никак не меньше за большой успех столь обнадеживающего дела.

Проводы закончились тем, что провожаемые все таки как-то угомонились и продолжили путь, а провожающего с трудом уговорив, уложили в конский ходок и мертвецки пьяного возвратили домой. Золотодобытчики по вероисповеданию формально были православные, мало, а то и вовсе не верящие во всевышнего, не исключено по этой же причине, миновав бурятский улус Дулан, сочли просто непростительным грехом не уважить традицию местных инородцев обязательного соблюдения одного из древнейших обрядов их религиозного верования. Максим Столбновский, возглавлявший передвижение обоза, этим действам совсем никак не противился, и беспрестанное «брызганье» спиртным всем духам, земным и небесным, заполыхало настолько неистово ревностно, что золотоносы постарались не пропустить не одного, даже маломальского возвышения. Поэтому путь их конского обоза завершился в Сухой где-то к вечеру третьего дня, как они покинули село Оймур. Бабтин, встретив долгожданных гуляк, почему-то не стал выговаривать им какие либо неудовольствия, а лишь гневливо припомнил Филоновскому приказчику о его недавнем злонамеренном спаивание эвенков, да к удивлению все еще не протрезвившихся золотоносов, снабдил их внушительным запасом самогона и незамедлительно выпроводил на Тунгусье, отрядив сопровождающими Ваську Коршуна да Федьку Креста. Сухинские эвенки, встретили золотодобытчиков не менее завидным, чем Осип молчанием и тоже без каких-либо особых неудовольствий. Они вероятно давно и неплохо усвоили широко известную во всем мире пословицу «русские долго запрягаются». Даже шаман Номоткоуль отличающийся крайней категоричностью неукоснительного соблюдения любых договоренностей, на это раз так же не проронил ни слова. И лишь когда вновь разгулявшиеся старатели, продолжили с его сородичами шумную попойку, то всего-то возмущенный тем, пригласил к себе соглядатаев Бабтина Федьку Креста и Ваську Коршуна, и пригрозил им отказом сопровождения золотоносов в тайгу, если те бродяги забулдыжные, тот час же не прекратят шумный ор и пьянку на отоге.

Федька Крест и Васька Коршун хозяина своего боялись панически и, зная, насколько тот бывает, крут за неисполнение его поручений, то непривычно для себя расторопно собрали на Тунгусье заново развеселившихся золотодобытчиков, и те ранним утром следующего дня без лишних слов покинули отог. Правда не обошлось и без курьеза, проводник их из тунгусов сухинских оказался слабоватыми к такому их разгульному виночерпию и после безмерного злоупотребления наравне со старателями опомнился лишь на вторые сутки. В дороге, он тяжко приходил в себя и все никак не мог понять, почему так скоропалительно покинул родной отог и оказался с русскими гуляками в тайге.

В итоге заезд новоиспеченных золотодобытчиков в тайгу растянулся на целую неделю. А к тому времени небеса над сухинским побережьем Байкала, надолго затянулись ненастной хмарью и на землю хлынули, то проливные, то заунывно мелко сеющие дожди. И случилось во всем восточном Прибайкалье, то упомянутое уже выше знаменитое наводнение 1897 года вызвавшее водный выход из берегов и своенравной, горной реки Сухая во многих местах таежных, по не длинному ее, русловому протяжению. Столь неблагоприятная для золотодобычи ненастная распогодица заставила Филантия Филонова отложить все, не менее важные другие для него дела и, невзирая на ужасное бездорожье поспешить в Сухую к Бабтину, где едва передохнув от тяжелейшего пути, он принялся настойчиво уговаривать Осипа, о незамедлительности совместного их продвижения в Сухинскую падь. Филантий просто не терпеливо одержимый пылал горячим желанием, как можно скорее попасть в Бираякан и лично удостовериться в положение дел сложившихся у золотостарателей. Осип же напротив, как мог, этому противился, и всячески отговаривался:

– Филантий…, и чо ты так лихоматом в тайгу рвешься! Какова лешева, попремся черте знат куды по такушей мы непогоде. Давай погодим…, не седни, так завтре она вседно ж кавды-то должна уладиться, да и завершение сенокоса из-за эдаких, сильнуших дождей под большушой угрозой.

– Х-м…, там же дело может быть всей жизни, под сомнение попало, а ты, сенокос!.. Чо, впервой чо ли эдак с ним? А там каторжане, забралися в чащу, да знай себе дрыхнуть…, харчами понапрасну проедаются! Им дармоедам за мой щет, чо там не околачиваться, а я ить, сам знашь…, бяду как димно поизрасходовался.

– Ну, дрыхнут оне там…, но и чо! Заявишься ты к имя, и чо-то там переменишь? Да ни в какую! Глянь в окошко, какой дождина, он ить вкруговую, вседно што из ведра хлещет!

– Неладно баешь ты Осип, неладно… – замотал отчаянно головой Филонов – ты в толк возьми …, ежели, скажем, приедем мы сичас к имя не откладывая…, глядишь, и погодка разведрит. При нас-то оне попусту вылеживаться не станут…, делом займутся.

– Х-м…, разведрит…, а ежель нет…, да и потом ты уверен, што ненастье ремеслу золотомоев не помеха?– погруженный в раздумья парировал, угрюмо насупившись Бабтин.

– Баяли оне, как-то об том, слыхал…, а чо? – угловато воззрился на него Филантий.

– А то што, мыслю…, ненастье переждать надобно и в тайгу валить по доброй погоде – все еще попытался всячески отговорить Филантия от его затеи Осип.

– Эка паря у тя и предложения! – хмурил брови Филонов и мгновение, помолчав, побагровев лицом, напыжился и заговорил более злобно и отрывисто – А коли, не хошь ехать, то и не надобно!.. Тока знай, ты мене коли получатся так, ужо и не канпания …, я и один…, ежель эдак мыслишь, поеду ка.

– Ладно, Филантий…, делиться нам вовсе не с руки…, будь, по-твоему, едем… – тяжело вздохнул Бабтин, при промелькнувшей в его голове мысли: «не время рвать узы дружбы с эдаким упрямцем, но фартовым напарником по многим совместно удачливым делам».

И все же в дороге Осип Бабтин беспрестанно и неуемно клял себя, за то, что так легко поддался уговорам Филонова и отправился с ним в столь дождливый день, по слякотно раскисшему от преизбытка дождевой влаги таежному бездорожью, да к тому же невероятно дикому и глухому. А дождевой водопад с небес безмерный, то приостанавливаясь, то припускаясь, заунывно и тоскливо продолжал неустанно литься и некогда падь называемая тунгусами Илан Экнил, с некоторых пор чаще именуемая местными русскими и бурятами Сухинской, встретила их далеко неприветливой ненастно-промозглой стылостью. Осип и Филантий в сопровождение Анчикоуля, проводника из сухинских эвенков, словно прорываясь сквозь водяную завесу небесную, неподатливо заплетающимся конским шагом медленно продвигались по таежным чащобам, тем же маршрутом, по которому две с половиной недели назад провел их же золотодобытчиков Уванчан, проводник все из того же сухинского стойбища тунгусского. Верхняя одежда конников уже давно и насквозь обильно пропиталась влагой, а над мокрыми под дождем и разгоряченными в движение лошадьми, в пресыщенно влажном и знобко настуженном воздухе, точно легкий дымок, белесо курчавилась их же потная испарина.

Для кипучей и непоседливо-деятельной натуры Осипа такая медленность таежного передвижения, из-за ненастно-тяжелых погодных обстоятельств, терзала даже не столько из-за какой-то, пусть и довольно обидной досады, что не сумел отговорить Филантия, перенести поездку на более подходящее время, а сколько каким-то невероятно тоскливым предчувствием обязательно непременной неизбежности неудачи, столь неплохо задуманного дела. Еще на пути к Тунгусью, переправляясь через реку Сухая, он видел, как она вышла из берегов и на глазах топит все близлежащие к ней низины. От бывалых золотомоев ему доводилось слышать, что даже незначительное повышение водного уровня речных истоков отрицательно влияет на добычу золота в горах. И это еще больше обострило его предчувствие, которым перед выездом в тайгу с тунгусского стойбища Осип еще раз попытался поделиться с Филоновым, но тот едва выслушав, лишь насмешливо и пристально всмотрелся ему в глаза:

– И дамно ты Осип с едаким-то разладом душемным поякшался? – и расхохотался раскатисто едко – Ха – ха – ха! Тока я не из суеверных, паря буду ка…, и потому не в каки пред чувства твои нервозны вовся не верую.

Версты через три от Байкала, путники поравнялись с величественно взметнувшимися к небесам скалистыми цикурами, в этом месте вплотную подступающими к побережью реки. Горбато возвышающийся её берег, здесь высоченным яром нависал над кипенно шумном и разверзшее грохотном стоне горной воды. По самому краешку этого отвесного обрыва, невесть как, укрепившись, рясно буйствовала ширь непроглядно-поросшими кустьями, густая зелень черемухи. Оставив за собой каменистый крутояр речного прижима, всадники приостановились и полюбовались изумляющим великолепием скальных круч, почти вертикальными отвесами утыкающие здесь пики своих заоблачных вершин в седое облачение небесное дождливой непроясени. Отдохнувшие в это время лошади пошли более подвижно и скалистые выси, с редким вековым дубасом по подножным их склонам отступили в сторону. Путников тот час же густо обступил тонконогий таволожник, от стенистой высокорослости которого и без того дневная ненастная угрюмость помрачнела еще больше. Кони, неожиданно оказавшиеся в затемненном лесном чертополохе настороженно запрядали ушами, беспокойно зафыркали, а их взволнованность невольно передалось и наездникам. Но, миновав густой чащобник, они несколько успокоились и пошли более уверенным шагом. Вскоре тропа все больше поджимаемая справа очередным крутосклонным отрогом горного кряжа, а слева водным руслом Сухинской речки, подвела всадников к еще одному круто скалистому прижиму. В ведренную погоду, конникам для дальнейшего передвижения по пади всего-то дважды надлежало переправиться через эту горную речку конскими бродами, удаленными один от другого не более чем версты на полторы. Но затянувшееся ненастье кардинально внесло свои коррективы. И проводнику Анчикоулю предстояло решить, каким путем следовать дальше.

В засушливые, знойно палящие солнцем дни лета, бесцветная студень сухинской речки, случается лишь едва шабарчит на каменистых мелководных перекатах, да шаловливо, то тут, то там омывает космато нависающую над текущей водой побережную зелень, и беспрестанным, монотонно-глухим шумом наполняет близлежащую к ней округу. Но стоит пройти обильным дождям, как на глазах она начинает разительно преображается. И тогда, едва вмещаясь в берега, она стремительно пребывает и сметающие всё на своем пути мощные ее водные потоки, разительно помутнев, врываются на недавние еще мелководья, легко подхватывая даже огромные каменные валуны, и попутно выворачивая с корнями множество прибрежных деревьев и кустов, образуют нередко из всего этого переломанного и невообразимо перемешанного хлама страшно большие речные заторы. И тогда поднимающаяся все выше уровнем река неудержимо выходит из берегов и беспощадно топит все близлежащие к берегам приречные низины. Глубоко и овражисто взрывая их, она с неумолчным гулким ревом остервенело, штурмует и сносит самой же образуемые преграды из больших и маленьких величиной каменьев, древесного лома, а то и образует их где-то вновь и вновь.

Анчикоуль бывалый таежник с малых детских лет в столь неблагоприятно сложившейся ситуации не особо колебался перед выбором дальнейшего выбора пути. Он не сомневался, после изобилия выпавших дождей левобережная, заречная сторона пади, уже затоплена во многих местах большим половодьем и передвижение по ней конников вероятнее всего будет крайне осложнено, а то местами и невозможно. Продвигаться несколько вкруговую к Бираякану по правобережному обрывистому прижиму реки, порой не превышающим и полу саженой ширины, было тоже опасно, но все-таки возможно, и он без долгих раздумий повел за собой путников. Крутосклонный отрог почти сразу же "придвинулся" вплотную к тропе замысловато и извилисто петляющей по его скалистому подножию среди огромных каменных валунов. Со стороны этот отвесный горный массив казался местами сплошным монолитом, но был множественно и глубоко пронизан сеткой трещин, многовековое образование которых давно и неумолимо разрушало его. Из-за этого тропу густо устилали: каменистая дресва, щебень, нередко обломки крупных валунных глыб, а нелегкий путь конным всадникам на всем ее протяжении то и дело преграждала труднопреодолимая вязкость глинисто каменистого грунта, обвалисто скатывающегося с нависающего над ней устрашающее обвислого склона из-за непрерывно идущего дождя.

Анчикоуль не впервые попадал в подобную ситуацию и вел себя завидно уверенно и даже для таких мастеровых конных наездников, как Осип и Филантий он подчас казался, бесподобно неподражаем в конской верховой езде по горным кручам. Заматерелые байкальские рыбаки они тоже с ранних отроческих лет бывали в разных морских передрягах, но здесь в тайге впервые испытали, непредсказуемость передвижения порой по самому краешку опасно осыпающегося выступа каменистого побережья реки. И от того кони их периодически оказавшись в таких ситуациях, то дико округлив глаза, косились на оголтелое жуткую кипень воды, грохотно стонущую под обрывами, то лихорадочно содрогаясь, боязливо приседали на крупы, а то и, взбешенно дыбились над ревущим потоком, и своевольно пятились, бросались куда ни попади, не подчиняясь всадникам.

Но вскоре к душевному и физическому облегчению путников справа по ходу их движения синевато замаячили в хмуро-дождливой серости взлобки мысов примыкающего к центральной пади очередного распадка. Крутосклонные косогоры, окаймляющие с боков его устье, образовывали в той ширь-распашке чашеобразную котловину. Редко поросшая осинником её окраина как-то незаметно для всадников сменилась редколесными прогалами, а местами и более обширными полянами, на которых лишь кое-где красовалась пышно: кустистая черемуха, кронистая кипень рябины, да столь же высоко-ветвистой вербы. По всей этой котловине, точно великолепно сотканным ковром, устилались высокорослые травы густые, где все еще доцветали, как огромными кострами пламенно-огненные жарки и их уже сменяющее в такую пору, приглядно застывшее на стеблях, не менее яркое расцветье саранок. Как бы чуждаясь такой величаво-изящной грациозности, броско впечатляющими вкраплениями розовел чуть скромнее стороной клевер, благоухали изумляющей свежестью ромашки, колокольчики, да то там, то тут густо белели, синели другие цветочные произрастания, столь потрясающее бесподобного ее зрелищно-красивого таежного разнотравья.

Путники, пересекли и этот божественной красоты уголок первозданной природы, и въехали в густой, хмуро-темный, хвойный лес, где к тропе вплотную подступали, точно неприглядное лохматой сединой, покрытые белесоватым мхом толстенные стволы старых кедровых дубасов, высокорослых пихт, а где-то и широко-разлапистых елей. Безветрие и затянувшаяся дождливость погрузили в безмолвно-глухое оцепенение этот многовековой кусочек дремучей тайги, и множественное присутствие тончайшее нежных запахов пышно-цветущей котловины, здесь резко сменилось на терпкую, хвойную горечь, чувствительно пронзающую смолисто-летучей своей взвесью застоявшийся ее давно не проветриваемый воздух. Но вот замшелый, старый лес стал заметно редеть, и путникам в его просветах отчетливо завиднелся обрывисто высокий утес еще одного бережного, скалисто-высокого прижима реки. Ее русло, большим полукругом охватывая, оставшуюся позади всадников котловину здесь вновь упиралось в свое же гористое левобережье. Отвесно-виснувший над водным потоком скалистый утес, не имел, какого либо плоского подножья, для его преодоления. Всадники спешились и, ведя лошадей в поводу, по осыпающейся щебенчатой обочине крутосклонного берега реки, опасно оскользаясь на мокрых от дождя каменистых выступах, поднялись на косогор, к которому примыкал этот утес. С заутесной высоты путники хорошо разглядели, как горный отрог за утесом этим поворачивает круто влево, а река вытягивается длинной дугой в противоположную сторону.

Спуск с косогора для конников оказался, еще более трудным, чем подъем. Но одолев и его, они выехали на мелко заболоченную, кое-где редко поросшую чахлым кустарником приречную низину. Тропа скрылась в болотной зыби, и лошади пошли по колено в чавкающей жиже, в направление определяемом только хорошо знающим эти места проводником. Но вот болото осталось позади, и путники выехали к подножию пологого увала, по склону которого высился, как не преодолимая стена, густой, смешанный лес. Петляя меж зарослевых его чащ, всадники затяжным, тянигусным подъемом поднялись на вершину увала, где за полого-гористым скатом, все изменилось. На фоне хмуро-дождливого дня и сочной травянистой зелени, перед конниками неожиданно предстало далеко просматриваемое, точно завораживающее их взгляды многоцветье большой лесной поляны, лишь изредка утыканной густыми скоплениями буйно зеленеющего черемухового благоденствия. Дождь то усиливался, то стихал, и лошади порядком подуставшие, шли под всадниками, проваливаясь местами грузно в рыхло-грязевый подзол её плодородия.