Читать книгу Сухинские берега Байкала. Книга 2 - - Страница 2

Крепко сложенным телесно и закаленным суровыми жизненными условиями Филантию и Осипу даже однодневный вьючно верховой переход на лошадях, по мало хоженой тайге человеком представлялся достаточно не из нелегких и очень непростых, чрезвычайно изматывающих неимоверно духовно и физически. Множество самых разных опасностей при преодоление горных прижимов реки в ненастно-дождливую погоду повлияло негативно-угнетающее прежде всего на их эмоционально-психическое восприятие.

Как только высотно-скалистый утес сухинской реки остался позади, они тот час же нахлобучив, как можно глубже капюшоны лабошаков, заметно-расслабленно скукожились в седлах и в мерный такт лошадиного шага, сонно закивали, отяжелело поникшими головами. И только проводник Анчикоуль, как прежде ехал, довольно осанисто и казалось даже ничуть неутомимо. А все потому что ему таежному человеку здесь было привычно и знакомо все, с тех пор, как он впервые в раннем подростковом возрасте вступил самостоятельно на охотничью тропу. Ежедневно соприкасаясь с природой, и как бы сливаясь с тех пор с ней воедино он полно ощущал себя неотделимой её частицей, чувствуя себя здесь так же непринужденно естественно, как в тепле и уюте домашнего крова. Но не только по этой причине, в отличие от спутников, его сейчас не донимала полудремная сонливость. Анчикоуль хорошо знал, что в такое время года здесь безраздельно и повсеместно властвует царь таежного мира медведь и к нему нужно относиться с особым почитанием и уважением. А если так, то в тайге нисколько непозволительно вести себя беззаботно, или того хуже боязливо, где с благоразумной осторожностью необходимо быть постоянно собранным и готовым к любым непредсказуемым неожиданностям. И он вел себя, как подобает настоящему охотнику-следопыту, не случайно бросающему короткие взгляды по сторонам. Поэтому Анчикоуль пристально вглядывался: то под ноги коню, то подолгу всматривался вдоль тропы скрываемой в высоко-лопушистом разнотравье, вьющейся виевато в слабо проглядываемой зелени густых черемуховых кустарников.

Возле одного из черемуховых кустов Анчикоуль, натянув повод, остановил коня. Шагавшие за его конем, кони спутников остановились в том же порядке, как следовали за ним. Филантий ехал первым за проводником и при остановке, качнувшись в седле, с недоумением открыл глаза, тяжело соображая о её необходимости. А Осип, тот и вовсе неловко «клюнул носом» и едва не вывалившись из седла, растерянно и не менее недоуменно озадачил спросонья проводника неуместным вопросом:

– Ета, по чо же друг мой…, мы тута остановилися?

Анчикоуль молчал. Филантий заслышав голос Осипа, не понял сказанного, но испытывая обостренное желание выяснить причину остановки, тронул коня и поравнял его слева с лошадью проводника. То же самое проделал и Осип, но приостановил своего с другой стороны. Теперь все они трое, словно былинные богатыри, конное поравнявшись в один ряд, только, не на привольных степных просторах, а в диких глухоманных дебрях тайги. Осип, окидывая, все еще не понимающим взглядом происходящее, повторился:

– Я чо-то ни как не пойму…, и по чо же ета мы тут остановилися то?

Анчикоуль вскинув руку, молчаливо ткнул пальцем куда-то неопределенно вперед. Но Осип и Филантий, как не вглядывались туда же, ничего, кроме высоких склоненных над тропой обвислых трав, не видели и с еще большим недоумением воззрились на проводника. А тот, точно застыл в седле, и ничуть не шелохнувшись, продолжал настороженно всматриваться вперед. Теперь, все обостренное его внимание сконцентрировалось только на едва заметном для него следе лесного зверя, совсем немногим ранее путников, торопливо пересекшего тропу. И хотя след этот, был уже смываемый дождем, но опытный глаз лесного следопыта не замедлил обнаружить его, всего-то мимолетно скользнув по слегка примятой зелени травостоя. И если для Филантия и Осипа, этот след продолжал быть не заметным, то для таежного охотника он и сейчас проглядывался достаточно отчетливо, и Анчикоуль той же минутой определил его принадлежность к конкретному лесному обитателю, и что еще более важно, безошибочное направление его передвижения.

След шел в верховья пади, и это немало насторожило и обеспокоило Анчикоуля. Впереди могла быть совсем не желанная встреча с тем, с кем эвенки, по не писаным законам таежным, предпочитали в летнее время совсем не встречаться. Обычно в подобных случаях тунгусский охотник, первым отступая, как можно дальше обходил стороной место таких нежеланных встреч с хозяином тайги, и Анчикоуль уже размышлял, как ему более целомудренно поступить в данной ситуации. От тягостно зависшего молчания, Осип и Филантий, в который раз, в недоумении переглянулись между собой.

– Ты хошь чо-то понимашь? – первым нарушил затянувшуюся паузу молчания Филантий.

– Ет хомоты – вместо Осипа, озадаченно-тихо обронил настороженный Анчикоуль.

– Хомуты…, какие ишо хомуты тут могут быть?! – продолжил раздраженно Филантий.

– Амака… – перефразировал почти шепотом только что сказанное самим проводник.

– Амака!? – вторя ему, точно эхом отозвался удивленно и Осип, ошарашено осенившись догадкой, как вдруг съежился, и от того удрученно растянул осипшее дальнейшие свои слова – Ме-е-д-ведь, го-во-ришь? – как снова озарившись улыбкой, едко переспросил – Да где ж ты его милок углядел-то…, а! – и уже совсем расслабившись, громко расхохотался – Ха-ха-ха!.. Ха-ха-ха…, хлюпанул ты, однако паря бравенно…, парень!

Его поддержал таким же, раскатистым, но еще более насмешливым хохотом Филантий:

– Ха-ха-ха…, видно косоглазому чо-то пригрезилось! Ха-ха-ха ….

Прекратив смех и, наотмашь смахнув рукой слезы, Филонов лупнул ехидно округлившимися глазами на таежника, и еще более ядовито съязвил:

– Оно паря так быват…, ежель скажем здремнуть малость в седле.

Но к полнейшей неожиданности, все еще немало озадаченный и находившийся в мимолетных раздумьях, проводник, вдруг резким выбросом руки вперед, оборвал желчное словоблудье Филантия и, указывая пальцем, обратил взоры окружавших его таежных спутников туда, куда с особо пристальным вниманием и жгучей настороженностью озабоченно тревожно вглядывался сам. Прямо перед собой, в саженях сороках, или чуть более, теперь уже все три всадника мгновенно увидели большого, бурого медведя с палевой полосой, узко тянущейся вдоль массивной его спины. Косолапый властитель тайги, в такое время года, обычно, все еще пребывающий тощим и голодным, валово вышагивая вдоль тропы, неспешно, одиноко бродил здесь в поисках пищи. Дождливая непогода крутила и бросала лесной воздух в разные стороны, и потому запах конский он хватил запоздало, но уловив его, незамедлительно кинулся к потенциальной жертве. Однако стремительно приближаясь размашисто огромными прыжками к ней, он неожиданно для себя разглядел и лошадиных наездников, а это совсем не входило в столь желанно-аппетитные его предвкушения. Каким бы сильным и смелым хищником медведь не был, он с рождения, с молоком материнским наследует для себя то, что во многом несравненное с ним, пусть и довольно слабое двуногое существо в противовес ему владеет громоподобным и очень смертельно опасным огнебоем. Поэтому-то при любой возможности таежный хозяин старается избегать всевозможных встречных столкновений с человеком, и только, столкнувшись с ним в «лобовую», никогда не сворачивает в сторону, а тот час же решительно атакует напропалую. В данном случае он обнаружил людей запоздало, на значительном расстоянии и не был лишен пути к отступлению.

Поэтому приостановив бег, зверь, предвкушено готовившийся к нападению на жертву, резко вздыбился и устрашающе оскалив пасть, ощетинился и взъерошился загривком. Какое-то время, поднявшись на задних лапах в полный рост, он, все еще вышагивая, приближался к встречным по инерции, и тем самым неимоверно ошеломил и вверг в панику и лошадей, и спутников охотника-проводника. Кони испуганно захрапели, и ошалело шарахнулись в разные стороны, но расторопно и умело сдерживаемые всадниками, одичало, и взбешенно заплясали в тот миг под ними.

В суматохе Осип хоть и запутался в лямках котомки, но, все ж таки, сумел, резко откинувшись назад, скинуть с плеча кремневку, а Филантий охваченный паническим ужасом, забыл о своем вооружении и как полоумный с дико округлившимися на судорожно перекошенном лице глазами, заголосил истошно-пронзительным воплем:

– Вед-меть! Ды-к ета ж…, ж, взаправду ве-д-д-меть! Мужики…, да чо ж…, не стреляете!

– Эда (Зачем)! – столь же пронзительно громко вскричал и тунгус, и отчаянно замахал руками – Тар атыркаӈа, ӈэлэму гарпадя-ми! (Это медведь особого окраса, грех стрелять!)

А медведь отступая, той же минутой поспешно пересек лесную поляну и скрылся в кустах на ее окраине. Анчикоуль, опустив поводья, жгучим огревом плетки, кинул лошадь вперед, и резко вздыбив, остановил ее там, где только что находился хозяин тайги. Пружинисто спрыгнув с коня, он присел на корточки и пристально принялся всматриваться в следы уходящего зверя. Глядя на проводника, Осип и Филантий, столь же рьяно понужнув лошадей, машинально повторили его действие и спешились рядом с ним.

Теперь, всем троим путникам, отчетливо виделись на тропе большие следы лесного хищника, косолапо вдавленные в землю под его немалым весом. Эвенок поднявшись, подошел к лошади, и легко вскинул себя в седло. Его спутники с завидной расторопностью кинулись следом к своим лошадям. Тронув с места, Анчикоуль увлек за собой и их. Поравнявшись с кустами, где медведь только что скрылся, Осип с Филантием, скорее почувствовали, чем поняли, что зверь не ушел далеко, а находится где-то совсем рядом. Скрываясь в буйстве таежной зелени, он, вероятно, идет впереди, и не исключено, той же тропой их передвижения. И хоть старались они тщетно скрыть свою перепутанность, но столкнувшись впервые с медведем в тайге и оказавшись из числа людей не самого смелого десятка, через какое-то время откровенно запаниковали и начали беспрестанно оглядываться по сторонам. Анчикоуль, конечно же, обратил внимание на круто изменившееся поведение спутников, но, не подавая виду, всего лишь молчаливо усмехался. Однако вскоре у Осипа окончательно сдали нервы, и он занервничал нескрываемо. Держа заряженное оружие в руках наизготовку, в панической озабоченности лихорадочно разбрасывал он мысли: «Их путь, и в хорошую-то погоду бог ты мой труден и опасен, ведь едут то они по бесподобно дикой и глухой тайге, полно кишащей кровожадными медведями готовыми в любой момент сожрать их может быть даже живьем». К тому же, как не старался Осип разглядеть под конскими копытами тропу, по которой они ехали, так её и не углядывал. Все это в совокупности, в угрюмой и мало проглядной сумрачности дождливого дня, представлялось ему не иначе как продолжал мыслить он: «Ломятся, не особенно выбирая дорог они, кажись прямиком в пасть может ишо к более опасному хищному зверюге на обед, чем с каким только что повстречались». А обреченность такая удручающая, для пылкого воображения Бабтина была настолько ужасающей, что ему вдруг до невозможности захотелось, есть, но часов, как водилось привычно у конных всадников в те времена не было, поэтому в столь хмуро пасмурную погоду он все никак не мог сориентироваться с текущим временем. Наконец Осип не выдержал своей эмоциональной издерганности, и поравнявшись с проводником, заговорил нервозно срывающимся голосом:

– Слушай-ка, парень…, тьфу – Осип досадливо сплюнул – Я ета…, даже и подзабыл, как тя паря-то и кличут…, а да, навроде Андидобуль…, чо ли?

– Эвенок обернувшись к нему, усмехнулся:

– Гэрбив (меня зовут) Анчикоуль – и вновь устремил взгляд куда-то, в таежные заросли.

– Анчикоуль?! А…, аха, понятно…, так это…, как думашь, сколь шичас время?

Эвенок улыбнулся, взглянул на серость дождливого небосвода, покрутил головой, и всего-то пожав плечами, отвернулся и понукнул коня. Но Осип не унимался:

– Вот немтырь-то, а…, да ты хошь бы пальцем показал, где теперича солнышко! А то ить мы и не знам…, обед ли шичас…, аль дамно ужо можа быть и вечер.

Тунгус, среагировав на сказанное, еще раз запрокинул голову к небесам и, не оборачиваясь к Бабтину, поднял руку и ткнул в зенит небесный указательным пальцем. Осип, то же задрал голову, и мелко подрагивая ресницами от неприятно сыпавшегося на лицо дождя, стрельнул из-под капюшона глазами на серое однообразие небес:

– Понятно…, стало быть, дамным дамно обед.

А тем часом, где-то там, за уплотненно-ватной дождливостью облаков, во всю блистало полуденное солнышко, а в сокрытой дождливым мороком тайге, где усталых путников со всех сторон обступала косматая, широко-разлапистая мокрень ее зелени, стоял, казалось уже сгущающийся по вечернему сумеречный полумрак.

– Анчикоуль, ты останавливаться-то думашь…, али как? Передохнуть бы на-а…, да и пожрать требуется…, а то сколь времени едем, а ты, как в рот воды набрал, все молчишь.

– И взаправду парень…, пора бы где-то остановитса, оно ить без останову шипко чижало беда как долго ехать – поддержал Бабтина словом и Филонов.

– Эчэ (Нет) – ответил эвенок, и взглянув на Осипа, продолжал – Би тыкэн дэрум кимчэв, би туги сот депмулим-вал, аг-ми бира хуӈту хэгдыӈэ. Эр бира Уеӈрэ гэрбин. (Я тоже бы отдохнул, я тоже очень хочу есть, но надо достигнуть берега еще другой большой реки, река эта называется Уенгра).

– Чо сказал етот чучмек? – воззрился недовольно на Осипа еще раз Филантий.

– А черт его знат, чо он тараборит.

– Так вели ему, што б баял по-русски.

– Ты чо, не вишь чо-ли, он же по-нашенскому не белмеса.

– Тавды, зачем брал его с собой?! – вскипел еще большим возмущением Филонов.

– А другого нам не дали! – вспыхнул ответным раздражением и Осип, и насмешливо скривился в лице – По добру-то оно и нам бы не мешало владеть евошним языком.

– Хм…, ето ишо по чо?! – хмыкнул искреннее удивленный Филантий.

– А по то! Проводник-то нам с тобой шичас более нужон, нежель мы ему.

– Ося, у тя с головой все ладно? – ухмыльнулся ядовито Филонов.

– Не знай, Филантий, не знай… – посуровел лицом Бабтин и дотянулся рукой до плеча эвенка. Проводник обернулся, а Осип, проговорил ласково, умоляюще – Анчикоуль, ты хошь мало-мало-то по-русски, говореть способен…. Али как?

– Би синэ аят тылинӈэм, эвэдыт-дэ гундэв ургэ лучадыт. (Я вас хорошо понимаю, но мне трудно говорить с вами на русском).

– И чо ты теперича понял из евошней тарам-барам? – все так же ехидно продолжал взирать на Осипа Филантий. Но Бабтин в ответ лишь пожал плечами и с кислой гримасой на лице, разочаровано и тяжеловато выдохнул:

– Ничегошеньки паря толкового.

После слов произнесенных Осипом, Анчикоуль побагровел лицом, и замельтешив из-под тонко очерченных и ершисто приподнятых бровей недовольно раскосыми глазами, заговорил с ожесточенным усердием подбирая трудно произносимые им слова:

– Лучадыт мал, мал, понимай…, но гобори ете по ваша лучадыт моя…, чипка худа.

– Слава, те осподи, хошь таких-то слов от тя добились! – заулыбался благодарно Осип.

– Эта ишо кака така лучадыт? – переспросил его все так же недовольно Филантий.

– Луча по их наречью, насколь я знаю, означат русский, стало быть, он понимат нас, но по-нашенски бает худо – как и эвенк, наморщив лоб, вслух соображал Бабтин и той же минутой задался прежним вопросом к Анчикоулю – Так чо скажешь Анчикоуль…, скоро ль остановимся передохнуть, да отобедать?

– Эчэ, со мэргэпчу-вал (Нет, очень жаль, но)! Ет как по баша гобори …, а…, чипко ходи нада…, бирая Игичиӈрэ хэгдыӈэ… – ответил, Анчикоуль, с усердием подбирая к словам родного языка трудно и ломано произносимые им русские произношения.

– Каво?! – вновь было переспросил Филантий, но Осип вспыхнул раздражением:

– Каво, каво! Он навроде бает, идти надо ишо и шипко…, а вот куды, холера его разберет.

– Му – произнес Анчикоуль и широко раскинув руки, прошипел отрывисто и продолжил – Он ет бирая, со сомат кугунэде-ми (очень гулко шумит) – ткнув рукой в сторону реки, издающую такой же шумный клокот на каменистых перекатах, завершающе дополнил – Му (вода), ет ш-ш… кэтэ-гу (много). Хэгдытмэсэл (большая) ет бирая (река) такая Игичиӈрэ.

Наконец-то догадавшись, о чем пытается выразиться проводник, Осип разулыбался:

– Вот теперича-то парень я тя кажись тима… – и обернулся к Филантию – Ежель все верно понял, ехать надо к какой-то реке Игичиндре и она кажись, беда как шибка шумна.

– Так это, поди, как раз там, куда наши мужити золотишко увалили мыть?! – не менее озаренный восхитительно в своих догадках, засветился улыбчиво радостно и Филантий.

– Эчэ, алтанма силкивкил-мӣ. (Нет, там не моют золото) – резко окинув взглядом Филонова, отрицательно покачал головой Анчикоуль.

– Чо!.. Ужель неладно баю? – смутился Филантий и сокрушенно взглянул на Бабтина.

– Кажись так… – обронил завершающее разговор путников поникший взглядом Осип.