Читать книгу Сухинские берега Байкала. Книга 2 - - Страница 6

В тот же день, восходя к возвышающимся над распадком предгольцовым кручам, где оголено-скалистые его склоны, местами отвесно соприкасающиеся с его ложбиной, вывершиваясь, образовывали небольшое, плоско-каменистое плато. Шагая скучено один за другим по распадку, вдоль извилисто петляющего донного тальвега его, золотокопатели напролом пробились сквозь чащобную загущенность ивового ветлужника, и оказались в высоко-травянистой ложбине, давно заиленного и мелко-заболоченного, былого ручейного русла, где когда-то, в еще не столь далекие времена оно своим водотоком омывало монолитный высоко-обрывистый каменный выступ. Герасим подвел ведомую им группу золотостарателей к его скалистому подножью. Подошедши вплотную, он, внимательно всмотревшись в скальную структуру, словно озаренный чем-то от необыкновенно поразившего его от увиденным, произнес взахлеб от восторга указывая на нее пальцем:

– Видите, этот серый камень, его шероховатый гранит весь испещрен тонкими прожилками, так называемого учеными людьми кварца. А это как раз то, что нам требуется.

Чуть развернувшись, он выдернул из-за пояса небольшую, но увесистую землеройную кайлу-молот, размахнулся и силой ударил по гранитной стенке горного склона. Отбитый кусок породы, он положил на расположенный рядом с ним камень и вновь нанес по нему удар. Подняв, он еще более пристально вгляделся в отколовшийся осколок.

– Так и есть кварц полупрозрачный пористый, наличествует множеством золото содержащих гнезд и прожилков – и с тем отбитым осколком минерала Буторин пошагал к Бираяканскому ручью, говорливо шебаршащему где-то совсем рядом от кучно сбившихся возле скалы старателей. Смочив кварц в воде, он возвратился, показывая его им – с такими гранитами, как у этого обломка с желтоватыми прожилками и соседствует золото. Говорю это тем, кто не знает, при рытье шурфов, как завидите подобные камушки, или что-то подобное им, не медля, начинайте промывку вынутой вами породы.

Отшагав от скалы с десяток шагов к старому руслу, Буторин кинул взгляд вниз и вверх распадка, и видимо, еще о чем-то раздумывая, тихо, как бы про себя произнес:

– Так…, длинна старицы здесь по прямой, верняком будет версты две – и, вглядевшись в травянистую кочковатость былого ручейного русла, он уверенно принял решение – пусть будет так, зачин значится будем делать, вот от этого места!

Встретившись глазами с золотомоем Шмыгой, он обласкал его теплым взглядом:

– Иван, ты знающий и фартовый мужик, тебе и начинать – и ткнул рукой себе под ноги – Тебе и бить первый тут шурф.

Золотостаратели одобрительно закивали головами. И вскоре в горно-таежном распадке Бираякан вовсю старательскую удаль закипела работа. На расстояние в сотню шагов друг от друга, они по заиленному, лесисто-поросшему руслу ручья, принялись одновременно отрывать шесть шурфов. Старатели копали завидно сноровисто, подчас с надрывным даже усердием, пот заливал глаза, а спины к полудню, они уже едва разгибали.

На следующее утро, еще затемно, когда Осип, поднявшись с постели, разжег таборный костер и собирался готовить артельный завтрак, Уванчан был готов уже повторно отправиться на охоту. Вчерашним днем он и словом не обмолвился старателям о причине неудачного промысла, и Осип Бабтин все еще тяжело переживая за допущенный промах, благодарно и сердечно пожелал ему промысловой удачи. Отвязав от привязи собаку, Уванчан оседлал коня, вскочил на него, понукнул, и той же минутой конноверхом скрылся из вида, точно в мгновение растворился в таежной зелени.

Рассвело. Конь его, глуховато позвякивая подковами, мерной поступью вышагивал по таежной тропе вниз по распадку, собака бежала впереди, саженях в десяти, пятнадцати. Стук копыт лошади периодически вспугивал каких-то мелких лесных зверюшек, а то и разных птиц, и они, то мелькали, перебегая тропу, то неожиданно взлетев, чуть ли прямо из-под конских ног. Такая лесная живность ничуть не отвлекала в этот ранний час собачьего внимания, как вдруг она, точно вкопано остановилась и, ощетинившись загривком, злобно и настороженно зарычала. Лошадь, дернув повод, тоже встала, бросив лиловый взгляд вперед по тропе, обеспокоенно всхрапнула и диковато заплясала под всадником. Собака сорвалась с места и в мгновение исчезла в таежной чащобе. Уванчан успокаивающее потрепал коня по шее, он как будто успокоился и повелительно понукаемый хозяином послушно пошагал вперед. Но вот конь снова резко приостановился, испуганно захрапел, заржал и не повинуясь хозяйской команде, злобно прижимая уши, дико затанцевал на тропе. В этот миг к нему, чуть ли не под самые копыта, со всей прыти влетел пес, возвратившийся назад. Уванчан, несколько оторопев, бросил настороженный взгляд вперед по тропе и неожиданно для себя разглядел большую рысь. Наткнувшись в погоне за собакой на лошадь, она очевидно тоже не ожидаючи, в каких-то всего лишь саженях двадцати, резко остановилась от лошади. Эта кошка, с вертикально торчащими кисточками на ушах, способна одолеть в схватке даже охотничью собаку лайку, сидела прямо перед конным всадником, обнажив клыкастые кипенно белые зубы, без боязни косо щурила дремучие глаза, и в злой своей улыбке, агрессивно глухо уркала. Уванчан взмахнул правой рукой и стегнув плетью коня, понудив его еще и громким вскриком:

– Чу!

Но перепуганная лошадь, суетно зачастив ногами, нисколько не подалась вперед. Рысь, оставаясь на месте, еще более злобно ощерила клыкастую пасть, обозлено урчала, и было видно, как у нее от возрастающей ярости ершится дыбом загривок и подрагивает мелко учащенно верхняя наморщенная губа. Охотник резким движением левой руки выхватил из-за спины большой, дедовских времен охотничий лук, а правой, из пристегнутого к седлу колчана стрелу и в следующий миг он уже прицельно натянул тетиву. Хищная кошка не выдержала длительно напряженного противостояния с человеком и несколькими пружинистыми скачками ретировалась в кусты. Уванчан облегченно вздохнул:

– Так-то, оно лучше будет…, кому сейчас нужна твоя линялая шубка.

И снова таежной тропой, набитой за много лет не одним охотником, дробно затопотали конские копыта, а Уванчан, чтобы лишний раз не тревожить соседствующих золотомоев, правил лошадь прямиком в крутой подъем правого косогора где, проехав некоторое расстояние по покрытому редким моложавым осинником верху, спустился в Бираяканский распадок, значительно ниже мыса стрелки. Прошло еще немного времени, и таежный промысловик оказался в побережной, мелко заболоченной низине реки Уенгра, где его лошадь звучно зашлепала по болотной жиже. Старый, в большинстве подгнивший и редко отстоящий друг от друга осинник, мелкорослый колючий кустарник и высокий калтусный травостой теперь повсеместно обступали его. Узкая тропа, преграждаемая, то валежником, то огромными, одетыми мхом валунами, часто терялась. В этом месте до напряженного слуха Уванчана донесся первый довольно отдаленный трубный рев сохача, через небольшой промежуток времени ему отозвался второй, более близкий к охотнику. И он, достав из конской вьючной сумы сохатинный манок, протрубил, выдавая себя за третьего, вызывающего их на бой. Но соперники, отзываясь на его периодически повторяющиеся воинственные крики, не спешили к нему. Судя по их трубному реву, более близко находящийся от конника бык медленно шел на сближение с дальним, несомненно, владеющим гаремом из нескольких самок. «Через некоторое время они прекратят откликаться, сойдясь на поединок. Теперь вся надежда оставалась на собаку» грустновато помыслил охотник. Но она давно вырвавшаяся вперед, пока не подавала о себе знать, и Уванчан не менее напряженно пытался уловить лающее ее присутствие. Продолжая трубить манком, он правил коня в сторону дальнего откликающегося быка, как вдруг прямо под его копытами разглядел приглубо вдавленный в болотный мох, заметно раздвинутый вширь, копытный след и вздрогнул, заслышав долгожданный лай. Собака исходилась заливистым лаем где-то совсем близко справа от него. Всматриваясь наметанным глазом охотника, пожалуй, ничуть не хуже чем у той кошки, с которой не более как с час назад повстречался, Уванчан круто довернул коня и направил его в сторону, откуда слышался лай собаки. Скуластое лицо эвенка, с отвислыми на монгольский манер усами, в эти минуты, смахивало на некую-то не живо застывшую маску, в глубине сощуренных глаз которой полыхал азартно-искристый огонь бывалого промысловика. По прямой посадке на лошади, по тому, как кисть его левой руки твердо сжимала охотничий лук, виделось, насколько Уванчан необычайно умелый конский наездник и опытный таежный следопыт.

Неожиданно налетевший порыв ветра качнул изжелта кронистые вершины старого высокого осинника и оттуда в мшистую дрягву, заметно увядающую траву, и колючий кустарник заболоченности, полетела первая, уже опаленная легкими утрене августовскими похолоданиями листва. Порыв ветра шумно просквозил, и снова воцарилась благоухающее затишье. Всадник приближался все ближе к цели. И вот он видит, перед ним стоит, стройный, таежный великан, свирепо помахивающий крупными лопатообразными рогами, а охотничья лайка, неутомимо бегающая вокруг с азартным лаем атакует его. Охотник придержал коня за толстым стволом старой осины, и ему послышался сильный, глухой удар. Выглянув из-за укрытия, Уванчан увидел, зверь повалил с корнем моложавую осину и злобно свирепствуя, бодает ее. И тогда охотник, подняв заряженный лук, прицелился. Таежному великану стрела вонзилась глубоко под левую лопатку и он, вздрогнув, медленно повалился на бок. Левая нога сохатого еще какое-то время сотрясала воздух в холостую. Конник подъехал к пораженному зверю и, спешившись, вынул из седельной сумы кружку и небольшой жбанчик со спиртом. Обратившись к добрым духам земли и неба он молитвенно благодарствуя, побрызгал на все четыре стороны. Глотнув из жбана, Уванчан вынул из ножны нож, и полоснув им, наполнил кружку лосинной кровью, выпил. Присел, запалив трубку, перекурил. Передохнув, вспорол сохатому брюхо, удалил внутренности, вырезал грудину, избранно потроха и, сложив их в понягу, тем же путем, что и в ранний, утренний час возвратился к старателям.

Во второй половине дня Уванчан и Осип, вновь прибыв на место забоя зверя, освежевали тушу сохатого и, уложили в конские седельные сумы. Эвенк не забыл забрать даже голову сохатого и копыта. Обогнув косогором валунно-каменистую россыпь, перед горной стрелкой разделяющей распадок Дёлокан на два рукава, Уванчан предложил Осипу заехать к золотодобытчикам, соседствующим поблизости:

– Это ишо по чо?

– Мирона Молчанова семейство, сухарями да водой, поди, впроголодь живет, перебивается, а сын его старший Владимир друг хороший мой. Мы с ним вместе на прииске в Баргузине работали, хоть он здесь в Бираякане и не присутствует, но поделиться с ними я просто обязан.

– Но ежель ты эдакой добрый, заезжай…, мне оно как будто не чему к имя наведыватьса – тяжело из-под нахмуренных бровей взглянув на эвенка, недовольно пробурчал Бабтин.

По прибытию на табор золотомоев Уванчан и Осип, часть лосинного мяса оставили на свеженину, чуть больше засоленное в бурдюках – кожаных мешках, герметично запакованные надежно придавили камнями в холодной воде ручья. Остальное порезали на тонкие длинные куски, подвесили на коптильные вешала, выполненные из гладко оструганных листвяных шестов, горизонтально закрепленных на кольях, высотой в сажень, полторы. Под вешалами разложили небольшой дымный костер и принялись мясной продукт коптить. Тем же часом Уванчан взвалил на плечо ветвистую голову и копыта сохатого и, удаляясь от костра, мигнув глазам загадочно заговорчески, проговорил в полголоса:

– Пойду…, бога благодарить …, а ты Осип посматривай…, за огнем и копчением.

Август катился к середине временного течения своего, короткое сибирское лето близилось к концу неумолимо. В окружающем золотодобытчиков высокогорье, на кустах и лиственных деревьях распадка обозначилась выразительно первая, заметно-блекнувшая листва. По утрам она все более уныло трепетала при любой воздушной подвижке, точно крылья птиц, вот, вот готовых улететь в теплые края. Старателям, занятым тяжелым физическим трудом, все контрастнее подчеркиваемо смотрелось, как на фоне неумолимо-желтеющего моря древесной листвы, с каждым днем все более оранжевее рдеют пышные гроздья рябины и кроваво краснеют плоды-ягоды боярки. Чистейшее прозрачный воздух горный, еще более изящно-выразительно подчеркивал эту вдохновенно-впечатляющую картину. И глухо бубнящий напев дикого голубя, как и устрашающее по ночам рыдание филина, дополняли ее чрезвычайно трепещущими звуками, волнующими не вольно каждого старателя. А время стремительно летело, не останавливаясь ничуть ни на минуту.

Спустя неделю напряженного труда золотодобытчиков, больше третьей части распадка по всей извилистой линии старого русла ручья, уже клочковато пятнилось квадратно вырытыми углублениями в земле, как и кучно-высокими грунтовыми нагромождениями извлеченными из них. Петруха Рябой и Степка Глухарь, казалось без устали, валили невдалеке молодой осинник. Рубленый из него кругляк, устанавливался в шурфы и временной крепью подпирал вертикально-отвесные стенки их. Кузьма Кривой и Федька Крест, через день, бросившие безрезультатное мытье ручейника, занялись изготовлением и установкой выше по ручью еще двух золото моющих бутар. По достижению в шурфах золотосодержащих пород некогда былого русла ручья, золотомои приступали к их промывке. Замирало сердце у них, когда к концу промывочных работ на сукне вашгердов, возле поперечных дерево пластинок оставались самые тяжелые горные скопления. Но результат нелегкого недельного труда, так и не оправдывал их горячих надежд и ожиданий.

Ночная безлунная темень беззвучно охватила табор золотомоев, и над кромешно обволакивающей тайгу непроглядью завораживающее тихо и впечатляющее, как это бывает в горах, заблистала выразительно самая яркая звездная высь небесная. Незаметно пролетела изнурительная неделя трудовая и наработавшиеся до полнейшего изнеможения за день старатели сидели угрюмо смиренным рядком за большим артельным столом. Кто-то все еще хлебал жирно-наваристый суп-шулюн, кто-то, уже покончил с ним и старательно обгладывал мясистую кость, а кто-то со звучным хрустом дробил, податливый зубам, сохатинный хрящ. В последние дни заметно помрачневший лицом, Филонов вдруг отрывисто резко откинувшись от стола, недовольно нахмурено взглянул на Буторина:

– Герасим…, можа довольно землицу-то здеся рыть! – и еще более обозлено продолжал – Ты ж знаток в эдаком деле, так ответь, где золото, которо мы тут цельну неделю ищем?

Буторин сиротливо скукожившись, обиженно насупился и тихо, но внятно проговорил:

– Где-то здесь в долине…, да вот только почему-то не фартит нам пока его…, найти.

– А можа его тута и вовсе нет…, а!

– Все может быть…, однако здешние золотосодержащие породы твердят обратное.

– Ты мне ето сь…, зубы-то не заговаривай – зло вытаращился на него глазами Филонов.

– Я и не заговариваю…, мне не в чем перед тобой оправдываться – повысил голос и Буторин – а впрочем! – Герасим вскочил и обидчиво взволнованно зачастил – Если ты и далее намерен со мной…, в таком тоне говорить…, то я заберу своих мужиков и покину тебя…, но заруби себе на носу, ты сполна рассчитаешься, как изначально условились.

Придавлено-глухой, но недвусмысленно одобряющий ропот резкие слова Герасима в ту минуту послышался незамедлительно из уст всех присутствующих старателей. Даже всегда и во всем верны и преданные Филонову, Ермагов и Чернеговский, поникши съежились, и молчаливо, но согласно закивали головами. Но тут Бабтин возвысившись над сидящими, поднял руку и властно повелительно остановил шумно нарастающий гомон:

– Тихо мужики, утихомирьтесь…, так дело не пойдет. Нам не виноватитьса промеж собой надобно, а крепко думать…, как половчее выходить из едакого трудного положения.

Буторин скривившись лицом, сел на место, мелко подрагивающими руками свернул цигарку, закурил и, обернувшись к Одинцову, заметно снижая голосовые эмоции, проговорил:

– Кузьма, ты же геологию, что молчишь, подтверди или опровергни мною сказанное!

Кузьма, посерьезнев лицом, медленно поднялся с места:

– Геология мужики, однозначно утвердительно гласит о том, что всякое отклонение от предполагаемой закономерности залегания и сложения золотороссыпей, указывает на бесспорное для всех нас происхождение их от большого множества, пока еще до конца не понятых ученым мужам, сложнейших разрушительных сил природы, воздействовавших на них в глубоких недрах земли в разные геологические эпохи образования и развития прежде всего земной коры, или иначе поверхностного слоя нашей планеты.

Старатели, вновь вдруг шумно оживившись, громыхнули смехом:

– Ха-ха-ха!

И развеселившись, дружно заголосили в голос каждый на свой лад:

– Но Кузьма ты и даешь, ха-ха-ха…, так сказанул, ха-ха-ха…, мы ж ничо не поняли.

– Ха-ха-ха! Тя про Фому просили, ха-ха-ха…, а ты про Ерему насочинял.

– Ха-ха-ха! Об лесе велели баять…, а ты ивон чо, ха-ха-ха…, кучу дров наворопятил.

– Ха-ха-ха! – смахнув выступившие от смеха слезы, присоединился к золотомоям и Осип – Ты Кузьма…, ха-ха-ха…, и взаправду…, не можешь чо-ли хошь как-то проще сказать.

Кузьма, столь же громко насмеявшись, как и после его ответа старатели, заговорил:

– Проще говорите надо…, ну что ж придется. Золото вот в таких местах как наша долина всегда сосредотачивается только узенькой рассыпной полоской, причем не равномерно совсем, мало гнездясь в одном месте. Возможно, поэтому самое богато-крупное золото лежит не поверх таких гнездований, а в самой глуби формирования этих гнезд.

– Помалу говоришь…, а по чо ж тогда чуть ли не всю старицу сплошь исковыряли мы? Хошь убей, а в толк не возьму! – до крайности удивился Федька Крест.

– А вот почему! Ручей за многие, даже не столетия, а может быть гораздо больший отрезок времени, смывая эрозийно разлагающиеся горные породы в свое былое русло, и сосредоточил наиболее тяжелые компоненты крайне помалу в самых разных местах. Вот потому-то мы, изыскивая золото, копаем шурфы по всему тальвегу долины.

– Х-м…, по всему! А как же тогда нам его найти – смущенно озадачился Васька Коршун.

– Найдем…, но надо не забывать…, золото найти, исключительно счастливый случай!

– Ужель уж так и исключительнай! – воскликнул Осип, воззрившись вопросительно на Уванчана – А чо скажет нам Иван…, ты ж бают немало золотишка в Баргузине мывал?

– Было дело, но мы его там не искали, а добывали на приисках уже разведанное, причем не сколько рассыпное, а больше всего рудное.

– А в чем разница меж тем и другим?

– Рудное золото представляет собой мельчайшие частицы-вкрапления в горные сульфидные и кварцевые породы. Россыпное же, это разных величин скопления обломков горных пород или минералов, которые образовались вследствие естественного эрозийно-водного их разрушения в горных балках и ложбинках, как эта. Золота на земле чрезвычайно мало, зато оно есть всюду в горных золотоносных жилах, но так, как способно активно мигрировать, например, с подземными водами, то и в золотоносном песке. Повторюсь, в зависимости от этого его и различают на рудное и россыпное – ответил несколько задумчиво Буторин.

– Мужики! Все людишки на земле прямо-таки без ума из-за етога золота, потому как хорошо знают, шипка уж оно завсе в цене дороженное, а вот откуда оно взялося, каво не спрашивал, нихто ответу мене не дал – сказал Васька Коршун.

Но и нашел же об чем толковать совсем не месту – ответил ворчливо Осип Бабтин.

– Почему же, очень даже к месту сказал – возразил ему Кузьма Одинцов – Золото, по мнению многих ученых людей, появилось на Земле в процессе ее образования на этапе вулканической деятельности активной. При высокой температуре и давлении оно, как и другие тяжелые металлы, поднимаясь из глубины недр, приблизилось к поверхности земной.

– Тар улэк…, эрут, нуӈан, нон гундерэн. (Это неправда…, не неправильно он говорит) – гневно сверкнул глазами Анчикоуль посмотрев с негодованием на Кузьму Одинцова.

Золотостаратели, как по команде обернулись отреагировав на возмущение эвенка.

– Билирги билир, ноноё  нонон Дулин Дуннэŋит. Дулин Бугат ачин бичэ. Дулин Дуннэŋит-дэ бэе-дэ эвэнки нонон ачин бичэ. Угу Буга-нюн бичэ. Угу Буга эмŋэ, сома хэгды бичэ…. – широко размахивая и жестикулируя руками говорил он взахлеб громко.

– Ты ето об чем баешь?! – взглянул на эвенка непонимающее удивленно Филантий Филонов.

Но Анчикоуль не обращая на него внимания, продолжал:

– Тар Угу Буга надан няŋнячи бичэ, мэн хэгды биракучи бичэ, хэгдындял кадаричи, хэгдындел урэчи-кэт, тэнэчи-кэт бичэ. Тар Угу Буга син эткэпты мит Дулин Дэннэвэт урэчэ бивки бичэ. Эхилэ тар Угу Бугаду аи-бэел бидечэл-оскедечэл.

– Погоди Анчикоуль, остановись…, мы ж ничо не понимам, чо ты бормочешь – оборвал неугомонного рассказчика Бабтин и обернулся к Уванчану – Ваня, ты хошь бы рассказал, чо ето он нам наворотил на вашенском языке, эдак беда как распалившись.

Тот улыбчиво скосился на сородича и заговорил в отличие от него степенно и уверенно:

– Отвергая сказанное Кузьмой, Анчикоуль решил донести до вас старинное эвенкийское сказание о возникновение золота, слышанное им от стариков. А начал он с того, что, нашей земли, или как говорят мои сородичи, среднего мира Дулин Буга первоначально не было. Был лишь верхний мир Угу Буга. Тот верхний мир Угу Буга был обширен, имел несколько небесных ярусов, свою тайгу-землю. В верхнем мире были свои реки, озера, моря океаны. Были свои птицы и звери, были так же и свои жители, небесные люди-аи.

Уванчан, поднялся, вышел из-за стола и продолжил говорить:

– Под верхним миром простиралось еще одно море-океан Лам Булдяр. А хозяином его был сын Неба, дух Сэвэки. С помощью небесных птиц гоголя и гагары он создал этот средний мир, или нашу землю Дулин Буга, первоначально всего-то крохотный островок. Прилегший отдохнуть после таких праведных трудов он едва разместился на нем всего лишь сам. У Сэвэки был брат, очень зловредный Харги, обитающий в подземном, или нижнем миру. Во что бы то не стало, решив выкрасть землю у Сэвэки, он потянул ее из-под спящего. Однако похитить не смог, но вытянул ее до современных размеров, свершив в ней множество разрывов, ныне заполненных речной водой. Всемогущая небожительница Энекан Буга решила отблагодарить Сэвэки за доброе дело. Вращая солнце вокруг Земли, она сплела из его лучей золотые нити и золотым дождем обрушила их на народившуюся землю. Капли того дождя, мы и находим копая ее, а еще чаще, гораздо больше скопившегося золота в речной воде.

Герасим Буторин внимательно выслушавший Уванчана, усмехнулся:

– Х-м! В молодости моей со мной на каторге добывал золото один финский швед, так тот, разглядывая добытый золотник, бывало, говаривал, золотые залежи – мол, это слезы великолепия богини любви некой Фрейи, тосковавшей когда-то в уединение по любимому.

– А я в студенчестве слышал, куда более забавную байку, дошедшую до нас якобы из глубочайшей древности – заговорил следом за Буториным не мене улыбчиво Одинцов – как-то, греческий царь Мидас спас от гибели соратника бога Диониса. Тот в благодарность предложил Мидасу «золотой дар», после чего царь к чему не прикасался, все обращалось в золото, в том числе еда, и питьё. Мидас понял, может умереть с голода, взмолился перед Дионисом, избавить его от такого дара, тот повелел царю искупаться в источнике реки Пактол. После этого, в каком бы реке он не искупался, она становилась золотоносной.

Наступила несколько гнетущая пауза молчания. Старатели потупились, как бы пытаясь отстраниться от необходимости принятия решения дальнейшего их действия, Посуровев лицами, старательно они не смотрели друг на друга. Нарушил затишье Филонов:

– Понятное дело, сказки все ето, выдумки людски…, толку-то от них – и точно волк-вожак стаи ему подопечной, злобно, хмуро и стыло обвел всех присутствующих напряженно-тяжелым взглядом – чо молчим, как в рот набрали…, сказками сыт не будешь…, предлагайте чо делать далее бум.

– Ты не прав Филантий – чуть дрогнувшим голосом возразил ему Уванчан – послушать сказку, совсем не вредно, особенно в том положение, в каком мы сегодня пребываем. Несколько помолчав, эвенк уже более спокойно и уверенно продолжал – Ты разумеется прав, сказкой сыт не будешь, но это народная мудрость, и познаваемая в такую минуту, смягчая напряжение, поможет она нам принять наиболее верное решение.

– Какое…, поскорее сворачиваться…, да валить лихоматом домой?! – съязвил Филонов.

– Но почему же домой…, Герасим и Кузьма, не случайно сказали, золото найти, редкостно счастливый случай. Значит надо упорствовать…, продолжать поиск.

– Х-м…, поиск! А ежель етага золота все ж здесь нет…, ты ж видел сколь тут давнишних нарыто шурфов. Видно хто-то ж его здесь искал, да не нашел. Так может не там все же мы ищем?

– Все может быть, но почему же мужики прибайкальские, соседи наши не уходят, ищут. И почему бы нам его в Дёлокане не поискать?.. Номоткоуль же вам предлагал.

– В Дёлокане говоришь…, а далеко он отсюдова? – подхватил заинтересованно Бабтин.

– Полдня конского пути…, никак не больше.

– А и вправду, чо бы нам туды не наведаться…, Филантий…, ты-то чо на ето скажешь?

– И каким же фертом сподобимся…, значит тут все бросим и туды попремся. Так чо ли?

– Зачем же эдак… , делимся на две группы и ищем золотишко разом в двух местах.

Все еще обиженно, точно где-то в стороне одиноко уединенный от всех, но вслушивающийся заинтересованно в словесный перебор сидевших за столом золотостарателей, Герасим Буторин, тряхнул головой, и как бы отрешаясь от тяжело довлеющих мыслей завел звучно льющимся голосом низким песню о горемычно-суровой судьбе беглого каторжанина:

– По диким степям Забайкалья.

где золото моют в горах,

бродяга судьбу проклиная,

тащился с сумой на плечах

Удивительно для всех золотомоев высоким, красивым, чистым тенором Петр Ермагов подхватил непривычно басовитым голосом для них всех в разговорах повседневных:

– Бродяга судьбу проклиная,

тащился с сумой на плечах

Буторин широко раскрывая рот, голосистое звучно продолжал баритоном:

– Бежал из тюрьмы темной ночью,

в тюрьме он за правду страдал.

идти дальше нет уже мочи.

И все сидевших за столом двенадцать мужских голосов сотрясли певуче чисто и громко застоявшуюся прохладу вечернего высокогорья воздушную:

– пред ним расстилался Байкал.

И тем же мощным, точно хоровым многоголосьем повторили:

– идти дальше нет уже мочи

пред ним расстилался Байкал.

О нелегкой судьбе бродяги каторжника в тот вечер еще долго и певуче голосили дружно те, кто попытал свое счастье в тот год золотое отрыть в горах срединного Прибайкалья.

Глава 7

Как только засияли над горами лучи утреннее восходящего солнца, старатели возглавляемые Осипом Бабтиным покинули бираяканский табор. Волей случая, как и неделю, назад, проводником его группы вновь определился Анчикоуль. Чтобы увереннее попасть в золотоносный распадок Дёлокан, куда на вечернем совете золотостарателям предложил идти Уванчан, конной группе вернее бы надлежало сначала спуститься в Уеэнгри, где ее побережьем достигнув Ичигикты притока этой реки, а откуда снова подняться в верховья все того же горного становика. Но, избегая кружного пути и сложного передвижения по пересеченной местности, проводник повел всадников прямиком, обходя стороной лишь гольцовые пики. Версты через три, оставив позади, все еще по-летнему утопающую в зелени лесистую загущенность Бираякана, они не заметили, как та стала переходить в редень и лишь где-то еще, иссушено-белесыми мхами, точно сединой густо обросшие, одиночно стоящие старые дерева, цеплялись за габаритно-пухлые вьюки заводных лошадей.

Но вот конники, приблизились, едва ли не впритык к грандиозно возвышающимся над ними нагромождениям из булыжно-серых глыб гольца Большой. Стараясь не въезжать в низкорослый, кучно стелющийся кедровый стланик, кое-где вплотную подступающий к гольцовому пику, Анчикоуль подолгу вел всадников, казалось, бесконечными, худосочно травянистыми, заболочено-замшелыми низинами, лишь местами утыканными не высоким кустарником, да коряво-искривленными полуметровой высоты деревцами. Преодолев такие лощины, конники время от времени пересекали и совсем пустынно-оголенные россыпи валунного камня, где вероятно непрерывно дуют никогда не стихающие ветра. Лошади, беспрестанно обходя, то внушительных размеров в лишайниковой прозелени валуны, то и огромно-высокие груды из таких же каменно-валунных пород, где скрежетно лязгая подковами по мелкой, каменистой сыпи, ввозили они конников в новые предгольцовые лощины, мало чем отличающиеся от оставшихся позади. И все же в одном месте всадникам пришлось длительно пробиваться сквозь завалы, старого, уже полу истлевшего ветровала. Держа направление на восток, путники, тем не менее, неуклонно смещались от верховий становика к югу. Вынужденно огибая голец довольно протяженной дугой, они неожиданно въехали в мало просветную темень еловых и пихтовых чащоб. Безмолствие царило здесь всепоглощающее. Лишь откуда-то сверху в эти космато-кронистые загущения древесные из безупречно сияющей голубизны небес пробивались ослаблено солнечные лучи. Словно в густой задымленности, лились они, струились тонко в синевато-мглистых испарениях над горбатившимися, то тут, то там темными колодами павшей уже очевидно давно древесины и сиротливо рогатившихся возле нее одиноко пней, пухло охваченных седоватой мшистостью, точно кем-то густо осыпанных серой пепловой давностью.

Через какое-то время до всадников, начал доноситься, вначале чуть слышимый, но затем все более нарастающий, монотонный клокот ручейного разговора и они пологим косогором спустились к истоку реки Большая, берущей начало в этих подножьях одноименного с ней гольца. Осип, поравнявшись с проводником, недоуменно оглянувшись по сторонам, полюбопытствовал:

– И по чо же ето ты тут остановился…, а?

– Хемурихи муе умдави эетчэм. (Хочу напиться студёной воды) – ответил тот, спешился и опустившись на колени, припал к чистейше горной родниковой воде.

– Х-м! – просияв лицом, Осип круто обернулся и скомандовал – все мужики приехали, слазим…, передохнем…, водицы ключевой кто испейте хошь взахлеб досытишка.

Конники спешились. Кто-то, удерживая за повод лошадь, с передыхом продолжал наслаждаться безупречной благодатью родниковой воды, а кто-то уже насытившись, разминался, здесь же рядом вышагивая взад, вперед. Скупые на эмоционально-выразительное проявление чувств в обыденной житейской ситуации, они с малолетства, постигавшие только сполна тяжкий физический труд, несколько растерянно, с откровенным смешением удивленности и восхищения, всматривались в этот потрясающий, все еще девственно не тронутый людьми таежный уголок природы, так восхитительно окружающий со всех сторон. Живописнейшая панорама этого пригольцового подножья, в столь выразительно роскошно расписанном начале пади Большая, где находились конники, как и невысоко-гористое ее окружение, повсеместно объятое космато-возвышающейся хвойной зеленью, впечатляющее смахивало на некое плоскодонье, сказочно-неописуемой старинной ладьи бортами из красивого горного окружения. Видимо, поэтому все здесь в час такой виделось им совершенно недвижимо, словно навеки погруженное в хвойно-беспроглядную ее затененность. И дремучий таежный лес, со всех сторон вплотную обступавший путников, и даже чистейший воздух высокогорья, запредельно напитанный смолянисто-терпким настоем хвойной горечи, все здесь без исключения, казалось, навсегда безмолвно застывшее.

Вывершив пологим подъемом сиверной стороны косогора, конники достигли его гребня редко лесисто покрытого высоким тонкоствольным сосняком. Отсюда их глазам еще в более эффектном колорите представилась, темноватая засиненность дальних гор, и обрывки клубящихся кипенно-белых облачков, медлительно проплывающих в голубой небесной выси, и хорошо обозримая как на ладони, все ближняя темно зеленеющая хвойной растительностью глубь широко-плоской пади Большая, которую они только что покинули. Засмотревшись изумительным великолепием и этого еще одного живописного уголка природы, всадники невольно приостановили своих лошадей. Восхитительно грациозная красота царственного величия Сибирской тайги, вряд ли кого оставляет равнодушным.

– Красотища-то паря…, никак не хужей, чем там…, в пади! – умиленно выговорил Бабтин.

– Э, гудяйке! (Да, очень красиво!) Эринниду-кэт эюмкун. (Здесь и дышать легко.) – с живостью откликнулся проводник, пребывавший в том же приподнятом настроение и широко улыбаясь, взглянул на сидевшего с ним в ряд на коне Фимку Драного. С раннего детства он воспринимал красоту природы всей своей открытой душой, ощущая неразрывную с ней связь, как малолетнее дитя с матерью, причем наверно, где-то совсем на не подсознательно-интуитивном уровне, чем вполне осознанно.

Но неизменно хмурый и всегда чем-то недовольный Фимка Новоселов был полной ему противоположностью. Он постигал жизнь отнюдь не в тесном контакте с природой, а всего лишь добытчик сиюминутных выгод, для удовлетворения здесь и сейчас текущих его потребностей. А какие-то там сантиментальные восторги на счет таежной красоты, так это по его представлениям, всего-то мимолетный порыв «телячьего» восторга, который невероятно хитрый делец Бабтин выплеснул, не более чем, как мутное словоблудие. В раскосой же улыбке проводника, Фимка заподозрил еще более ехидную насмешку, как над ним, так и над лицемерным Осипом, человеком двуличным, скрытым и жестким прагматиком:

– Это еще, про какую такую благодать, ты тут удумал лыбиться дьявол не русский – недовольно скосоурился, и гнусаво подозрительно бросил он Анчикоулю.

Проводник, вероятно, не расслышавший его, повторился столь же благодушно:

– Со ая, би гундем. (Я говорю, очень хорошо).

Осип же, уловив откровенное недружелюбие в словах Фимки, поспешил свести не хорошо сказанное им не более чем в шутливую плоскость:

– Ефимий, ты адали начал понимать по-тунгусски…, али как? – и с ехидцей рассмеялся.

– Каво начал…, не видишь чо ли, как он лыбится, горгочет, кажется как будто собака лает – продолжал худословить недовольно Ефим Драный

Анчикоуль, в этот раз с вниманием вслушался в словесную злобность говора Фимки и не мене зло, гневливо глянул ему прямо в лицо осуждающее:

– Нина…, аӈе таӈичадя-м синэ (Собака…, а тебя принимать за кого)? Аӈе экун си…, ӈинакинӈи улгучэм этчэри (А ты кто…, собачий собеседник)?

– Ишь ты, как скосоротился идолище орочонский…, ха-ха-ха! – едко расхохотался Фимка – Ты ето…, не надо, эдак горготать по-своему…, а сказывай нам все по-русски.

– Тбоя, чипка худа челобека…, оннако собсем моӈнон (дурак).

– Но-но ты…, рожа не мытая…, ишо поговори у меня…, поговори!..

– Си эрупчук экун илэ (Ты очень плохой человек) – продолжал недовольствовать эвенк.

– Э-э! Ребяты хорош…, не хватат ишо тока разодратьса вам…, покипятились и будет! – прикрикнул Осип гневливо на своих спутников.

– Аят (Хорошо), элэкин, элекин (будет, хватит)… – согласился Анчикоуль.

Проехав версты две редколесным верхом пригольцового становика все того же горного хребта, путники по пологому скату косогора спустились в верховья пади, соседствующей с Большой, но устремляющей свой водно-речной поток в противоположную от нее северную сторону. Вся ущелеобразная ширь глубинная ее, как и двустороннее примыкающие к ней горно-боковые склоны, с многочислием высоко-отвесных каменно-скалистых выступов цикуров отстоев, повсеместно утопали в темновато буйствующей зелени моложавого, но уже имевшего ореховую шишку кедрача. Божий свет погожего ясного дня, как и в верховьях соседней пади, тот час же разительно потускнел, как только старатели оказались под его высокими ветвисто-хвойными кронами. Разлаписто-широкий лист бадана, а где и многолетние седовато убеленные мхи повсюду выразительно эффектно устилали все глинисто-песчаное подошвенное основание этой высокогорной древесной растительности. И только изредка, казалось совсем не к месту, из них выпирали горбатые, такие же обросшее замшелостью выступы огромных каменных быков, а то и кучно большие нагромождения более мелких валунов и скальных обломков. В пути следования всадников, слева от них, по-прежнему, казалось неотступно, маячил попутно склон хребетного отрога, с которого они спустились в падь. А справа, где-то совсем невдалеке, приглушенно рокотала горная, речная вода, скатывающаяся по довольно ровному русловому ее уклону, разве что местами преодолевающая небольшие каменистые перекаты . Вскоре всадники приблизились к реке вплотную, и под копытами лошадей скрипуче звучно захрустела мелкая каменистая дресва, и Анчикоуль, облюбовав одно приглядно возвышающееся место ее бережное, остановил подуставшую лошадь. Обернувшись к спутникам, он, широко улыбаясь, сказал:

– Дэрумкит-ми горо оча одяра-нун (Передохнуть давно пора нам).

– Не возьму в толк опеть об чем ты ето сь парень баешь? – уставился на него Осип непонимающее, а проводник смахнув с лица улыбку, дополнил вполне серьезно и озабоченно:

– Ипкэчин, ирив-ми…, чайва умдят (Предложение…, приготовить пищу…, чай попьем)

– А чай…! Чай попить…, ето паря ко времени, в самый раз ты предложил – и Бабтин, заметно повеселев, громко скомандовал – мужики…, слазим с коней…, передохнуть надо!

Пока кто-то собирал дрова, кто-то разводил костер, варили чай, другие, облазав близко стоящие кедры, набили под завязку и приторочили к седельным вьюкам по мешку кедровых, ореховых шишек. Довольный происходящим Осип, приглашая к столу, подытожил:

– Ну, мужички, теперича будет нам, чем занять себя по вечерам…, орехи у костра щелкая – как вдруг, что-то неожиданно вспомнивший, он пристально взглянул на проводника – Анатоль! И пошто мы у тя все никак не спросим…, а как же ету падь вы прозываете?

– Эр иикэнӈэ Наптама гэрбин. По лучадыт, уж да чипка он ромна.

Пившие у костра чай, поняв сказанное, дружно закивали головами соглашаясь и шумно загалдели, запереглядывались между собой.

– Хм! – хмыкнул улыбчиво вместе со всеми, столь же согласно Кузьма Кривой – А ведь и, правда, мужики…, падь эта, в не в пример другим, довольно плоская и ровная.

– И гламно орехом богата, теперича знать будем, куда на колот ходить можна будет по осени – выразил восклицающее свое мнение и Осип Бабтин и взглянул вопросительно на Одинцова – Кузьма, а чо это мы чёрте знамо куды-то премся…, можа золото здеся…, тоже водится?

– Нет, золото здесь вряд ли мы найдем.

– Жалко, беда как шипко жалко… – и Бабтин еще более пристально уставился на собеседника – Кузьма Петрович…, правда ли, што родом ты из богатеев, да ишо и из студентов?

– Богатем не был, но родители зажиточно жили. Дед крепостной был из-под города Тула, приписным к чугунно делательному заводу числился. За умение плавить металл, получил свободу. Но, а отец, тот уже мастеровым на литейном заводе под Петербургом, фосфоритную бронзу в Гатчине плавил. Вот за то мастерство, хозяин завода поступлению моему, и посодействовал в горный институт, после реального училища. Учился неплохо, но на четвертом году связался я не с теми и погнали меня оттуда. Домой возвращаться побоялся. И понесло меня по матушке России. Где я только не побывал. На Урале, Ленских и Енисейских приисках золотишко добывал, там и признакомился с Герасимом, да недолго старательствовали…, вовремя не подались бы оттуда, вряд ли одними кандалами каторжными отделались. Но, а ныне, сами в очи зрите…, с вами я здесь, по тайге шастаю.

Через час с небольшим, передохнувшие золотостаратели, набравшись свежих сил, продолжили путь. Проехав с версту в подъем правого косогора, они поднялись на гребень его. Преодолев еще три или четыре небольших безымянных распадка, на вершине очередного горного косогора путники остановились на привал. Отсюда им хорошо виднелось, как по глубине следующей пади извилисто стелется серебристо отблескивающая на солнце бурно кипящая на водоворотах не известная путникам кроме проводника горная речка. Руслом не широкая, саженей не более пять, семь, но водопотоком стремительная, водоворотное приглубая и порожистая, изобилующая множеством омутных ям, поэтому столь оглушающее шумная из всех какие путникам довелось преодолеть уже. Глядя на впечатляющую отличительность этой реки, Осип, догадливо осенившись тем, справился:

– Анчикоуль, так это и есь та речка, про котору ты нам на пути в Бираякан талдычил?

– Э, нуӈан бира Ичигикта (Да, эта река Ичигикта) .

– Ичигикта…, а пошто прозывается Ичигикта? – не унимался Бабтин.

Эвенк приостановил лошадь, обернулся, и пытаясь что-то сказать по-русски, напряженно поморгал глазами, досадно махнул рукой и продолжил говорить на родном.

– Эр бираг кугунэде-ми бэркэ (Эта речка шумит очень) – усердно помогая себе жестами, и с большим затруднением преодолев языковой барьер, все же перешел на трудно произносимый им русский – моя гобори, чито бирая ет…, чипка мынога делай…, ш-ш-ш.

– А…, шумит! – озарившись догадкой, Осип, как и проводник, попридержал коня – паря ето точно…, уж куды с добром она тут шумит…, водицей истово балует вволюшку!

Анчикоуль убедившись, что его правильно поняли, просияв лицом, итожил ответно:

– Аха, так, так…, тар дярин нуӈан Ичигикта гэрбин (Поэтому она и называется Ичигикта)

Но тут в их разговор бесцеремонно не прошено вмешался Ефим Драный:

– Тоже мне шумит, балует…, сами толком не знаете, чо глупо баете – и недовольный как всегда всем хмуро и гнусаво дополнил – Ее бы по добру-то, Громотухой обзывать…, не шумит она, а грохочет бешено, пожалй вернее будет,…, вот и вся ее правильная описания.

Конечно, не предполагали золотомои Осипа Бабтина, что речка, к которой привел их в тот день Анчикоуль, и которую он именовал на эвенкийском языке Ичигикта, вскоре русские охотники переименуют на свой лад и будут называть, не иначе как – Гремечанка.

Пересекая овражисто-изрытый склон косогора, конники спустились к левому, поросшему редким осинником побережью реки, густо устланную огромными каменными валунами,

Берега речки высокие, с каменисто-обрывистыми ярами. Все их подножье, вплоть до самого уреза воды сплошь покрытое тальниковыми, реже ольховыми зарослями, а гористая солнце печная сторона тех яров, круто возвышающаяся над ними, еще и большими кустисто разросшимися черемуховыми. Неумолчно стонущая, водная стихия реки, преодолевающая такие преграды, напоминала диковинно-сказочного зверя, отличающегося со всей очевидностью страшно свирепой необузданностью и неописуемо могучей силой. С гулко рокочущим шумом вскипая на мелких перекатах, или с грохотом спадая вниз на более крупных перепадах, стремительно неслась она здесь по ущелистое каменистому лабиринту своего речного русла. Средь порожисто-донных его нагромождений из больших каменных глыб, в изумрудно искристых на солнце водных вскипаниях и всплесках, то и дело причудливо сплетались и распадались зеленовато-голубые струистые образования этой могущественной природной стихии, неистово сотрясающей всю округу невообразимо чудовищным и все оглушающим ревом.

Для осуществления переправы проводник повел группу вверх по течению реки туда, где перед описанным выше порожисто каменистой, узко-ущелистой ложбиной водный поток ее, протекал более равнинным и широким плоскодоньем и образовывал там мелководье.

Но даже в таком месте, при более спокойном течение, эта своенравная горная река своими шальными быстро несущимися водами, легко вскруживала подводные и поверхностные водовороты одинаково угрожающее непредсказуемые для переправляющихся. Кони путников пологим пуском спускавшиеся к реке инстинктивно почувствовали водоворотную ее силу, и опасливо косясь на воду лилово расширившимися глазами, запрядали ушами, забеспокоились. Тревога лошадей не замедлила передаться всадникам, но на последних подействовал проводник. Внушительно грозно взглянув на них он в мгновение соскользнул с седла, и зачастив мелкой поступью, проворно спустился к воде.

– Он в речку то зачем полез… – с недоумением покачал головой Кузьма Кривой.

– А черте его знат – еще более недоуменно глухо отозвался кто-то из всадников.

– Ты никак здесь будешь велеть чо-ли переправлять на другой-то берег? – забеспокоился и Осип, несколько оторопевши, наблюдая за действиями Анчикоуля.

– Э, гунчандиӈав. (Да, буду) – согласно кивнул головой эвенк.

– Однако паря многовато тут для переправы глуби-то будет… а, ить потопнем – еще более раздосадовано, произнес тихим, прерывисто упавшим голосом Бабтин.

– Эчэ – отрицательно покачал головой проводник и весело с ухмылкой взглянул на него

– Эӈэни кэтэе ачин (Не очень много).

– Чо нет то…, не вишь чо-ли, кака водища там колобродит!.. Да и ширь не малая – ужаснувшись, визгливо произнес Осип и его подержал нарастающий ор остальных золотомоев:

–Ширина саженей с десяток чудок более наберется, но коловерть страсть кака страшенна!

– Аха! И вправду по чо мы туда полезем…, утопить чо ли хошь…, чертяка ты паршивый!

Звучали и куда более обидные словеса, как заглушил их единственно-прозвучавший здраво-осмысленный выкрик Васьки Коршуна:

– Не мужики, кажись не так шипко глубоко тута, коням по пузо нако будет…, перебредут.

– Э, тэдегдэ (Да, конечно) – согласился с ним Анчикоуль, возвращаясь к коню – эду арбэкта, (здесь же в сухую пору мелководье) – он вскочил в седло и, тронул его с места.

Владея завидным мастерством верховой езды, проводник сноровисто и расторопно действуя, вселял в своего коня спокойствие, уверенно правя им в студени ужасающее бурно кипящего водного течения этой непредсказуемо-сварливой в дождливость горного реки:

– Моя знай…, эду аятку дагкит (Здесь самый хороший брод).

Лошадь под проводником была молодая, сильная, но, и она нелегко справилась с сильным речным потоком. Почти у самого бережного среза воды она, споткнувшись о каменный выступ дна, закачалась, но устояла, и понукаемая беспрестанно в тот момент всадником, напряглась и вывезла его на противоположный берег.

Переправившихся через реку, всадников со всех сторон обступил высокорослый ивняк. Пробившись с трудом через его гущину напропалую, они выехали на не плохо натоптанную охотничью тропу приречного, смешанного редколесья. Слева, в его прогалины по их ходу хорошо проглядывалось темная, разлаписто-ветвистая зелень пихтаря, тянувшегося узкостесненной, высокой полосой по подножью каменисто-обрывистого косогора. Выше по всему склону, покрывая и гребень его, стройно топорщился в высь моложавый сосняк.

День выдался жаркий. Горечь витающей в воздухе пихтовой смолы и хвои мешалась с крепкой парной прелью подножного лесного гнилья. Лошади медленно шагали по тропе, утопая по брюхо в рослом разнотравье, густо возвышающемся по ее обочинам и, позванивая приглушенно удилами, порывисто тянулись, то к метелистым пучкам пырея, то к жухло деревенеющим уже плоским стеблям троелистки. Повсюду пересвистывались весело и напевно разные мелкие лесные птахи, а где-то совсем невдалеке говорливо звонко куковала кукушка. По стволу одиноко возвышавшегося у обочины тропы кедра юрко просквозила вверх черная после линьки белка. Присев на сук она, застывшая недвижимо, округлила бусинки глаз на устало вышагивающих лошадей и молчаливо правящих ими конников.

Но вот косогор, тянувшийся слева не более, как в сотнях двух сажен, круто пошел на снижение, в прогалы леса хорошо завиднелась неглубоко-ущелистая ложбина, а до слуха путников, стал, доносится нарастающий речной водный шум. Всадники понуро сидели в седлах и полусонно клевали носами, и лишь проводник отличительно, бросив повод на луку седла, слегка покачивался седле в такт конскому шагу и улыбался погруженный в свои притягательно сокровенные мысли. Как вдруг из ветвисто-возвышающегося куста рябины шумно трепеща крыльями, взлетела рябчиковая молодь, заставившая конников встрепенуться и заметно оживиться. Редколесье резко оборвалось и где-то совсем неподалеку еще более говорливо звонко, чем нарастающий речной шум, забормотал ручей. Перед путниками, выезжающими на открытое место, сиротливо распахнулась бессчетная на их пути небольшая валунно-глыбистая россыпь, упиравшаяся в боковую крутизну скалисто серого утеса, нависавшего обрывисто и высотно над рекой, вплотную сближающейся в этом месте с ним. Это был мыс горного отрога разделяющего виднеющуюся слева от всадников лощину и соседствующий с ней распадок. Подобрав повод, Анчикоуль скользнул построжавшими глазами по скалисто-оголенному гребню утеса, синевато струящемуся мареву над ним и правил лошадь к ручью. Перемахнув вброд, и не задерживаясь возле него, конная группа устремилась к лощине. Тропа пошла в крутой подъем. В полуверсте ложбина, усеянная множеством скалистых выступов по ее обеим обочинам, вывершивая, переходила в седловину, поперечно и довольно глубоко пересекавшую горный отрог. Молодой ельник и кедровник, очевидно, лишь в последние десятилетия заполонили всего лишь седловинную углубленность отроговога косогора, а верх и оба его склона вплоть до речного утеса оставались пустынно-усыпанные множеством каменных глыб и их скалистых обломков. Возможно, сам черт когда-то ходил по этой горе и густо разбрасывал огромные каменья, затем прошел большой лесной пожар, а следовавшие позднее буреломы доламывали остатки некогда бурно царившей некогда здесь таежной растительности, приводя все в невообразимый хаос и опустошенность. Преодолев хвойную гущу седловины, всадники каменисто-оголенным склоном отрога спустились до редколесного сосняка, узкой полосой опоясывающего его по самой окраине, стыкующейся с распадковым плоскодоньем. Этой прираспадковой обочиной косогора, поросшего редко моложавой сосной, конники возвратились в падь и продолжили путь к намеченной цели.

Полого вывершив невысоко-гористым возвышением, густовато покрытым смешанным листвяком, всадники уже на спуске миновали не менее загущенный, высоко ветвистый черемушник и выехали на довольно обширную таежную поляну. С ее окраины, они разглядели отчетливо, что в месте впадения распадкового ручья в реку Ичигикта, на бережной окраине его устья, точно притаившись в разновысотных древесно-кустарниковых зарослях, стоит бревенчатое строение, довольно большое и добротное. Рядом с ним виднелась еще несколько каких-то более мелких построек, а чуть поодаль, на речном берегу, горел костер, дым которого и заприметили первоначально старатели. Возле костра, одиноко хлопотал человек. Лошади, прошагав с полсотни саженей тропой, затейливо петляющей в густо-спутанном чертополохе мелкого кустарника, ступили в рослый, уже желтеющий, кочковато-мочалистый травостой поляны, в котором, точно скрываясь от чуждого глаза, тянулась не широкая полоска уже раскинуто желтеющей картофельной ботвы, а подле нее густилась еще и высоко-стеблистая с золотисто-доспевающим колосом рожь.

Путники подъехали к обрывистому, речному яру, из-под которого доносился шумный рокот водный, как вдруг оттуда неожиданно, точно приведение, вынырнул, вероятно, тот самый человек, которого всадники приметили еще с окраины поляны. Устрашающим был, не столько внешний вид, босого и плохо одетого человека, жутко обросшего длиннющей бородой и лохматыми космами, очевидно, годами не стриженых и не расчесываемых на голове волос, а сколько ружье, которое он держал наизготовку, направив его ствол на них. Всадники оторопевши, натянули поводья и остановили лошадей.

– Он случаем не стрелит?! – округлился испуганно глазами Федька Крест.

– А хто его знат – столь же испуганно, подобрался скукоженно в седле всем телом и Осип.

– Эчэ – отрицательно покачал головой Анчикоуль и примиряющее, подняв вверх согнутые в локтях руки с раскрытыми ладонями, легонько понукнул коня ногами.

– Стоять! – раздался голос, диковато выглядевшего косматого таежника.

– Ая ахилтанат (Добрый вечер)! – тут же ответно раздался голос проводника.

Таинственный таежный незнакомец опустил ружье, как только Анчикоуль поравнявшись с ним, остановил коня, а до слуха всадников отчетливо и членораздельно донеслось слово лесного бродяги, ошеломляюще жутко напугавших их своим видом и поведением:

– Мэнду!

На глазах еще более удивленных конников Анчикоуль легко и не опасливо спрыгнул с коня и обнялся с незнакомцем, как с дружественным, или хорошо знакомым человеком. Затем они расступились, и оттуда вновь послышалась, не понятная для русских тунгусская речь проводника:

– Он бидерэс (Как поживаете)?

– Спаси Христос – ответил незнакомец на русском, а помолчав, продолжил по-тунгусски – Горово эхит арчалдыра. (Давно не виделись.)

– Геванӈадук. (Да, с прошлого года) – отвечал Анчикоуль.

– Экун улгур бихин (Что нового)? – полюбопытствовал по-тунгусски таежник.

– Экун-кат улгур ачин. (Ничего особенного) – все столь же спокойно, членораздельно и отчетливо, продолжал доноситься до всадников говор эвенка.

С возрастающим удивлением золотостаратели многозначительно заобменивались взглядами. Их поразило не столько непринужденная беседа Анчикоуля, чистокровного азиата с лесным бродягой европейского обличия на языке байкальских аборигенов, а сколько явно дружеская их встреча. Пообщавшись с лесным одичавши выглядевшим человеком, Анчикоуль обернулся к спутникам, и коротким жестом руки попросил его ожидать, а сам, следуя за тем таежным жильцом, скрылся под прибрежным яром.

– А оне чо, дамно знакомы чо ли? – опасливо, настороженно тихо обронил Осип Бабтин.

– Все может быть – теряясь в тех же догадках, проговорил столь же тихо Кузьма Кривой и озадачено почесал себе затылок – а может быть это человек китайца Ли Цзинсуна…, а?

– Но Тыгульча баял, што Ли Цзинсун не здесь промышляет – выразил сомнение Бабтин

– Х-хы! – хмыкнул Федька Крест и едко ухмыльнувшись, сверкнул не добро глазами – но канешна…, скажет то те правду твой Тыгульча.

На том разговор и оборвался. Проворно вынырнув из-под яра, к всадникам спешил Анчикоуль. Подойдя к лошади, он пружинисто легко вскочил в седло, и приглашающее махнув рукой, понужнул ее и, та, преодолев вброд ручейный приток Ичигикты, понесла его вверх пади. Поравнявшись лошадями, Осип настороженно полюбопытствовал у проводника:

– Ты никак знаком с этим бродягой?

– Э – обмолвился эвенок и согласительно кивнул головой.

– Это чо…, человек Ли Цзинсуна? – не отступался Бабтин.

– Эчэ – так же однословно ответил Анчикоуль и отрицательно мотнул головой.

– А хто ж тогда он будет, коли ты эдак приятельски с ним баял?

– Дылив сот энудерэн минтыки (Он мне будет близким другом). Бэюктэдерӣ.

– Хто?

– Нуӈан аӣэ-мӣ минэ бинӣ. (Он спас мне жизнь) – и проводник обернулся к Осипу – Охота, ет челобека тут жибёт. Лабренти она збать…, чипка моя ая гирки, верна друг по баша будит.

– А, охотник…, друг…, Лаврентий?!.. – воскликнул Осип и попридержал коня.

А подтянувшийся к нему Фимка Драный, то ли сгорая от любопытства, то ли из-за плохо скрываемого недружелюбия к проводнику, нахмуренно недобро зыркнул из-подо лба:

– Но…, и чо теперича тунгусина те сбалаболил?

– Ето вовсе не Ли Цинсуна человек – несколько удрученно и растерянно произнес Осип.