Читать книгу Сухинские берега Байкала. Книга 2 - - Страница 3

Удалившись версты за две от большой черемуховой поляны, где не более, как час назад столкнулись с медведем, кони путников, со значительным отклонением вправо, преодолев бессчетную полосу хвойного леса, вновь приближаемо подступились к сухинской речке. Гористо-возвышающееся над ее речным руслом правое побережье, вытягивалось продолговато-пологим спуском к урезу его воды, и было сплошь поросшее изобильно густым и широковетвистым ольховником. Еле заметная перед тем тропа в нем, тот час же растворилась бесследно. Буквально напропалую проломившись в целик, сквозь буйства гущины зарослевых его сплетений, всадники выехали на более крутое завершение гористого уклона и спустились на каменистую подошву довольно ровного речного берега, шириной, не превышающей пяти саженей, лишь кое-где заваленную большими нагромождениями из булыжника и более крупных каменных глыб. Хорошее знание местности позволило Анчикоулю без особых затруднений вывести всадников к наиболее подходящему в такую погоду месту для переправы. Длинной в полторы сотни сажень, шириной в две трети от того, равнинное, с небольшим уклоном приплёсье, позволяло реке здесь резко сбавить быстротечный нрав, так как в солнечную погоду это было не более чем широкое, вяло текущее мелководье. Но с превышением речного уровня, она с гулким водоворотным кипением, едва вмещалась в обширную прирусловую ложбину эту, яростно обдавая пенистыми брызгами побережную зелень и каменистость. И непрерывный гул ее, еще более звучным эхом гомонился во всех ближних горах и распадках.

Боязливо косясь на гулко стонущий речной поток, кони, всхрапывающие и подрагивающие телами, нерешительно подступились к воде. Но видимо испытавшие не одну опасность при переходах по горным речным прижимам, они вскоре успокоились и прекратили бояться шумного водного бурления. Всадники спешились, передохнули и принялись готовиться к переправе через реку. Прежде всего, каждый проверил исправность конского снаряжения, состояние упаковки и завязки горловин сумочных чересседельных баулов. Анчикоуль выхватив из-за пояса топор, вырубил длинный шест и, поправив на плечах котомку, ружье, взял под уздцы свою лошадь, и первым вошел с ней в воду. С некоторым интервалом за ним последовали один за другим неотступно и его спутники. Чем дальше они удалялись от берега и глубже ступали в воде, тем сильнее становился напор течения, и тем глуше становился для них ее гулко рокотный шум. Ледяная вода, обдав жгучим холодом, сразу же сбила дыхание и вызвала не прекращающуюся дрожь. Но вскоре лихорадочно знобящая лихоманка сменилась на болезненно-судорожное сведение конечностей и путники начали скользить, срываться на лежащих не ровно на дне камням. Бурный поток половодья, сбивая с ног перебредающего через реку человека, не оставляет ему практически ни каких шансов встать снова на ноги, что крайне опасно. Но куда более опасны донные ямы и рытвины, преодоление которых в половодье вслепую, как правило, заканчивается трагической развязкой. Зная об этом не понаслышке, Анчикоуль брел впереди переправляющихся, и успевал не только расторопно ощупывать шестом дно реки, но и, опираясь на него не терять опору под ногами, не упуская из рук повода своей лошади. Следовавшим, на некоторой дистанции за ним Осипу и Филантию было значительно легче. Бредущие, как и он, уже по пояс в воде, они ступали, ухватившись за уздцы и гривы лошадей, все-таки увереннее, где только что проследовал проводник.

Из-за непрерывно идущих дождей, все больше возрастающий уровнем поток ненастного половодья, стремительно несущийся по крутому, не широкому, местами каменисто загроможденному, руслу реки, создал, вероятно, уже где-то выше по ее течению крупный мусорный затор. Но затем, до того как путники подступились к реке, он с не менее возрастающим напором возможно прорвал его и устремился вниз по речному ложу. Однако, не вмещаясь в него и уперевшись в каменистые кручи правого берега, он остервенело, и неудержимо хлынул на левобережье и, затапливая более чем в полсажени глубиной его ложбинные низины, чудовищно повалил и переломал там буйно зеленеющую перед ненастьем древовидную и кустарниковую растительность.

Наводнение все еще продолжала нести по реке разный коряжисто-ветвистый древесный лом, когда путники достигли противоположного берега. На сплошь залитом водой побережье, порушенная в мусорный хлам былая его растительность, лежала не только большущими завалами, но и даже не меньшими нагромождениями поверх изуродованных деревьев и кустарников, стволовые обломки некоторых из них, теперь лишь обшарпанными остовами, сиротливо и жалко торчали из воды. Картина поистине дикая и немилосердно жестокая, но как не парадоксально одновременно и необыкновенно величественная. Но усталым путникам было не до праздного ее обозрения. Основательно промокшие, продрогшие под дождем, да еще и в ледяной речной воде, при переправе, они, отяжелевши грузно, взгромоздились на лошадей, и через четверть часа, затопленное, заваленное древесными останками, благоухающей еще совсем недавно пышной лесной растительностью левобережье сухинской реки, осталось позади. Кони шли по сосново-лиственничному редколесью, его подножье здесь как и прежде повсеместно утопало в густо-зарослевом чертополошье тонконогих побегов его же молоди. С неба продолжал сыпаться противно-моросящий дождь, и посиневший, лихорадочно трясущийся от переохлаждения Филантий, останавливая коня, заговорил, сипло-срывающимся голосом:

– Мужики …, моченьки, ужо боле никакушей нетука – и чуть помолчав, добавил тоскливо-умоляющее – христа ради прошу, давайте-ка…, будем, однако останавливатьса.

– Экун (что)? – отозвался проводник, приостанавливая коня. Не дождавшись ответа, он повернул его назад и, подъехав к Филонову, повторил вопрос:

– Эран (что случилось)?.. Пилантий, эва гэлэденни (что тебе нужно)?

– Напрасно ты парень лопочешь, вседно ж ничо не возьму в толк, чертяка ты не русскай.

– Моя гобори…, почто тбоя стала…, игдымэмэт (во всё горло) кричи?

– Дык, кажись амба …, все…, приехали! Оно ить…, и околеть эдак недолго.

– И всяго-то…, ха-ха-ха! – расхохотался посиневший от сильного охлаждения и Осип, но тут же обернувшись к проводнику, спросил – Но, а ты Анчикоуль…, чо про то скажешь?

– Би упкачив улапим туги (Я тоже весь промок) Буга улача, буга олгид ан (Небо намочило, небо высушит). Тэрэдевкэ (Надо терпеть).

– Вот вишь Филантий! Он, ить, ни скока не жалобитса, хошь и бормочет черте знат чо, а за тебя я ижно весь перепужался …, не вдругорядь ли медведь те на пятки наступат.

– Хы…, ведмедь! Ты сам-то чо…, двужильнай чо-ли?.. Ить до нитки ж мы мокрехоньки …, в обутках водищи…, борони бог, как жулькает!

– Тар упкачин (только и всего)! – рассмеялся Анчикоуль.

– Но и чо што жулькают – еще более насмешливо отозвался и Осип.

– Дык, надобно останавливатьса, огонь распаливать, да греться.

– Хы!.. И где ж ты в эдакой то мокроте дров сухих сыщешь?!

– Та хошь бы переобутьса…, одёжу сыру котору скинуть…, попеременить.

– Не Филантий, надо как можно живее отселяя ехать далее, да где-то в другом месте добру сушину гля огня сыскать.

– Эче!.. Ете делай сопсем чичас не можна – возразил Анчикоуль.

– То ись…, как ето не можно? – уставился на него недоуменно Филантий.

– Идарикэн мукэн бигин-ну (горькая есть)?

– Чо?!– не понял Филонов

– Моя гобори…, араки…, хэкухи (водка)?

– Ах, архи…, ну да, ну да! Шичас и верно…, самогоночки-то беда как не помешает.

Всадники сгуртовавшись тесным кружком лошадьми, спешились. Осип, с трудом скинул с себя котомку, и трясущимися от охлаждения руками долго развязывая ее устье, выдернул из нее жестяную кружку, ломоть хлеба и бутыль самогона:

Наполнив кружку и подавая ее Филантию, он произнес:

– На…, шваркни-ка по всей гля сугреву

– Спаси христос! – Филонов перекрестился, и осушив кружку залпом, смачно крякнул – Ох…, и крепка ж ты моя голубушка! – и возвратил кружку Бабкину – На-ка Осип, да, подай-ка таку ж полнехоньку и проводничку нашему – и оборотился к Анчикоулю – Но парень, я те так скажу…, ты паря шибко молодец! Верь, не верь…, а без тебя, ету водяну прорву небесну и речну…, нам бы в жисть не осилить. Верно, Осип!

– Об чем баять…, он просто беда какой молодчага!

– Эче! Ете не моя сопсем…, ет мит очат (мы все сделали), ете буга бучэ…, неба псе ет делай – запальчиво выразившись, разулыбался эвенк.

– Хы, сказанул, да небо-то, нас тока вымочило, а речка вусмерть чуть не запропастила!

– Эче! Оська, почто така худа гобори. Эр со эру (Это очень плохо). Оська, тбоя дяличи бэе (разумный, человек). Мит эвэнкил (мы эвенки) псегда гобори, чито ете буга бучэ.

– Анчикоуль…, тебя не переспорить, ни переговореть. Ладно…, пусь будет эдак.

Налив полную кружку самогона, он подал её ему с кусочком хлеба и завершил словами:

– Возьми…, да дерни сполна, за все доброе што предстоит нам ныне сделать.

– Пасиба… – Анчикоуль принял кружку, ритуально побрызгал из нее самогон на все четыре стороны света, произнес молебство и добавил к тому – Сиӈкэчи бэе балдывки, сиӈкэнмэн буга бувки (Удачу имеющим, человек рождается, удачу небо дает). Гиркулкан дялис бутунну дялувугин (пусть исполняются все твои желания) Оська.

Дотронувшись губами края кружки, он медленно вцедил в себя содержимое, и от сильнейшей крепости поперхнувшись, заговорил вновь восторженно и сдавленно:

– Бой-ё… уж да кака он чипка идарикэн мукэн!

– Чо хороша…, ишо линуть? Ха-ха-ха, – участливо справившись, расхохотался Осип.

– Элекин (достаточно) – отказываясь, замотал головой эвенк.

– Ха-ха-ха…, ужель и тя она сударушка проняла?! – полюбопытствовал Филантий.

– Э…, элэкинди (Да…, вполне)!

– Но ничо, ничо, зато хлестко согреешься – и Осип, наполнив кружку, выпил воскликнув – Эх…, как же она хорошо то пробират…, ижно до самого нутра прожгла!

– Э, со ая…, һэку оран тыкин-дэ…, тэли синду пасиба (Да, очень хорошо…, теперь стало даже жарко…, за это вам спасибо) – разулыбался благодарно Анчикоуль.

– Ладно, ладно будет те. Ты лучше скажи, далеко ли ишо ехать?

– Эче дагакан (Нет недалеко) – Анчикоуль отрывисто махнул рукой, указывая путь продвижения – Таду, мол, ачирватын этэв-ми (Там закончится безлесье). Таду дага ге биракан ухатмар бисин (Там речка меньше вторая будет).

– Тогда чо ж мы тута ишо стоим, трогаемся! – завершил разговор повеселевший Бабтин.

Путники продолжили путь и вскоре редколесье, начало сменяться более безлесными прогалинами, покрытыми местами клочковато мелким кустарником, да изредка высоко-кустистой черемухой. В густой зелени благоухающего разнотравья кое-где впечатляюще красовалась ломкая крушина, да прикрываясь большими, раскидисто веерными листами папоротников, пестро кумачовым цветом одиноко, редкостно уже алели первые грибные побеги мухоморовых семейств. Справа от путников, по ходу их движения, начал все отчетливее прослушиваться шипящее нарастающий шум клокочущее бурливой речной воды. Это и была речка Уенгра, которую в то время русские сухинцы уже называли Поперечной, за густым лесистым правобережьем которой временами все размыто и не ясно сквозь затуманенную седину затянувшейся дождливости проглядывала синь отдаленных горных склонов, и чрезмерно утомленные, насквозь промокшие конные всадники понимали, что находятся где-то в самом начале не очень широкой горловины этой пади. Половодье вышедшей из берегов критически превысило водный уровень реки. Передвигаясь по всхолмленно-пересеченной местности, они то и дело наезжали на залитые водой низины, и объезжая их, выехали в одном месте на не широкую, но довольно протяженную лесную поляну, с огромными хаотичными нагромождения бессчетно поваленных и переломанных, когда-то давно страшной бурею деревьев, образовавших в этом месте труднопреодолимые для них лесные завалы и заломы.

Осип и Филантий с немалым изумлением вглядывались в столь давний ветровал из уже полусгнившей, а то и совсем трухлявой древесины, в надежде отыскать в них хоть какие-нибудь для ночлега дрова, но ничего подходящего не обнаруживали. Эти полуразвалившиеся, но по-прежнему все еще почти непроходимые даже для лошадей, буреломы окружающей таежной глуши жутко угнетающе воздействовали на них. За день пройдено не более двух десятков верст. И видимо по этой причине Осипу и Филантию временами начинало казаться, что они забрели сюда навсегда и уже никогда не выберутся из этих страшновато-ужасающих древесных останков. Даже лошади, преизрядно притомившиеся грузновато вышагивали, понуро опустив головы. Только проводник Анчикоуль, как и прежде удивлял своих спутников тем, что безошибочно находил выход, казалось бы, из совершенно тупиковых и абсолютно неодолимо бесконечных лабиринтов. И как в подтверждение тому, виевато извилистая и малоприметная им охотничья тропа, сколько не петляла средь давнего лесоповала, наконец-то вывела путников на крутой бережок небольшого горного ручья, где громоздко высилась груда обломков смолистого кедрового валежника. Как по заказу дождь к этому времени прекратился, а впереди, сколько доставало взглядам путников, за весело журчащим ручьем ровной, словно неприступно щетинистой стеной представал величественно моложавый лес. Филантий и Осип, завидев его и заслышав скворчащее говорливый клокот ручья, даже не обменявшись словом, как по команде свалились с них совершенно обессилено. От беспрерывной верховой езды, стянуто и тяжело, вышагивая, поднялись они на прибрежный ярок, где с ходу упали в сочную зелень травы и замерли, свободно раскинувшись безразлично ко всему расслабленно в полнейшем изнеможении. В отличие от них, Анчикоуль резво спрыгнув с коня, поочередно разнуздал всех лошадей и, освободив их от седел и вьючных сумм, пустил на выпас на длинной веревочной привязи. Закурив трубку, он подошел к высоко скученной громаде смолистой древесины и на берегу ручья, который русские позднее назовут Васильевским, не замедлил задымить костер. Вскоре озорно, игриво язычки разрастающиеся его пламени лизнули полуведерный казанок, по-охотничьи подвешенный на таган .

– Hимат ӈэнэкэллу (идите быстрее) к огню, гретса будим – проговорил жизнерадостно он – ужина вари нада. Нэнэгэт бучу-ми (Пойдемте, собирать валежник), дорба руби. Хозяин ет места, Николка сбята, угости нада …, чайва умдявун амарила (чай позже попьем).

К этой минуте спутники проводника, передохнув, развязали седельные сумы, котомки и, разобрав упакованную поклажу, переоделись в сухое, а после сказанных Анчикоулем слов, вынув топоры, все принялись дружно готовить дрова для ночного костра.

Дождливая непогода разведривалась, в западной стороне над таежным пространством, в разрываемой на лоскутья небесной серости, начали хаотично раскрываться небольшие, голубые прогалинки. Солнечные лучи, все еще робко пронзаясь сквозь них, с величественным великолепием осияли тайгу, с избытком умытую дождевой свежестью. И вот в западной стороне там, где за дальней синью гор плескался Байкал, над темной кромкой леса, такой же крохотный просвет голубого неба начал неумолимо расширяться, и в нем засиял весело полно выкатившись, солнечный диск. Заблистав ярко золотистыми лучами, он утверждающее пообещал ясную и хорошую погоду на ночь и во всей таежной округе, точно спохватившись, голосисто заверещал, запел радостно и звонко разноликий, птичий мир. С приближением темени он точно по команде отрывисто смолк, как и начался. Невыразимо уставшие за день Осип и Филантий повечеряв, основательно готовились ко сну, только Анчикоуль еще долго не спал, одиноко сидел он у костра и заунывно-тягучим голосом пел таежную песню на родном языке, о том, что произошло в этот довольно не легкий, минувший день с ним и его спутниками:

Эдын эдыллэн, ирэктэл ирэллэ. (Ветер заветрил),

херкин херкиллан (деревья зашевелились, зашумели),

туксул няӈнява даста (тучи небо плотно закрыли),

бираду угэл угэдерэ (на реке волны заволнились),

хэгды тыгдэ тыгдэллэн (гром в горах загремел),

агды урэлду агдыдяран (молния засверкала),

тадук тыгдэ этэврэн (большой дождь пошел, задождился),

бу дюр дяр верстэлвкэ ӈэнэчэвун (мы проехали двадцать верст),

бу сомат дэррэ-в гунивкэ (надо сказать, мы очень устали),

туксулду чутума няӈня ичэвуллэн (потом дождь закончился),

дылача ичэвуллэн, чипичал чулдулрэ (сквозь тучи голубое небо

завиднелось, солнце показалось, птички зачирикали, запели.

бу агиду молачавун (мы в лесу дров нарубили),тогово илачавун,

тадук чайва умчавун (развели огонь, потом чай попили),

очавун анӈэ дэрумкивкэ (сделали ночлег и надо отдыхать)