Читать книгу Сухинские берега Байкала. Книга 2 - - Страница 9

Весело лепетал костер золотостарателей, высоким языкастым пламенем озаряя ближайшую около таборную округу. Слышно было, как во временной огороже лошади аппетитно похрупывают овес. Где-то раз за разом страшно ухнул филин и точно лесной леший захохотал. Ему ответно, в ту же минуту зачастив, зло отозвалась, заверещала какая-то видимо более мелкая ночная птица. И все стихло. На востоке над гольцами заалел небосвод, не нарушая благостно дремлющую таежную тишину, и ничуть не вторгаясь в ночную лиловую тьму. Но незаметно словно крадучись, рассеивая её, в след за утренней алой зарей, величаво разгорающейся на востоке, надвигался неудержимо дневной рассвет. С гольцовых круч, вначале всего лишь легким дуновением, а затем все более крепчающим свежачком потянул Верховик. Прошелся легонько по мелким высокогорным лощинам и дохнул там студеным хиусом, сгустившись же в Дёлокане, с гораздо большей силой вымелся он из горловины его узкой и стремительно понесся по пади, обдавая леденящим холодом растительность и живность её всякую. А у сбавляющего пламенем и жаром таборного костра, разметались в приятных и не особо сладостных сновидениях золотомои Бабтина, где перемешиваются: сопение, равномерное с заливисто могучим храпом, а то вплетаются средь того, сонный вскрик, сдавленный стон, или нечленораздельное бормотание, непомерно уставших за день людей. В эту ночь они даже и не позаботились о том, чтобы выставить караульный дозор.

Может быть, поэтому Осип спал столь чутко, и от того его предельно обостренный слух уловил легкий треск мелких на землю древесных сучьев опавших, раздавшийся где-то поблизости «Нако надо подняться да подживить огонь, не захирел бы он» – в полудреме Бабтина мелькнула мысль. Но то ли за прошедший день порядком подустал, то ли ленца крепко поприжала к лежанке и он, продолжив бороться со сном, так и не оторвался от нее.

Вдруг неожиданно разом испуганно захрапели и диковато затопотали копытами кони. Осип, вмиг расставшись с сонно притягательной одурью, словно голышом обданный ледяной водой, вскочил на ноги и охваченный тяжким испугом, громкоголосо заорал:

– Мужики!.. Вставай…, вставайте!

Старатели, мгновенно проснувшись, повскакали с лежанковых постилок. Полусонно зрячими глазами они какое-то время испуганно пялились в окружающую их предутреннюю полутемень, но ни чего там не углядывая, и не понимая причины поднявшейся суматохи, все враз вдруг невпопад загалдели, заголосили. Федька Крест бестолково прокричал громче всех:

– Леший етось…, леший лесной, бродяжнай, страшено-дикой!

– Чур, нас, чур! – истошно, еще более горласто вопил Васька Коршун, осеняя себя крестом.

Фимка Новоселов лихорадочно содрогаясь, всем телом, тоже неистово крестился, но сумев пересилить страх, опомнился и кинул в костер охапку сухих с хвоей сосновых сучьев.

Огонь с шумным треском взвился большим веером пламенным и резко отодвинул от костра темноту. А из нее оглушительно и громоподобно разверзся ружейный выстрел. Был предупредительный он явно, потому как настильная пламень его из кустов, прилегающих к табору в искрометном мгновение промелькнула по-над головами старателей.

– Осип, это я Еким! Ежель не хошь подохнуть, подходи суды первым, один и безоружен – в след раздавшемуся выстрелу через секундное время прозвучал громкоголосый крик.

Но, не смотря на такое грозное предложение, суетно заполошный топот ног, одичалый ор бестолково мечущихся золотомоев еще какое-то время продолжались. Анчикоуль первым опомнившись, прекратил метание, схватил винтовку и, увлекая за собой Осипа, бросился к листвяной колоде у костра, за которой они, как за укрытием, плашмя распластались.

– Вот подлец, он ить отрезал нам отход вниз по распадку! – прохрипел охваченный суетой и кипящим гневом Бабтин и опасно высунувшись из-за колоды, разразился еще более страшными матерными ругательствами. В ответ, громыхнул повторный выстрел.

– Оська, нада Дёлокан туктыми (взойти вверх) к анда Лабренти сурудем-вка тургэнди (надо отходить быстро).

Из кустов, где находились нападавшие, вновь послышался воинственно-зычный голос:

– Эй…, там, у костра…, не вздумайте сопротивляться, вы окружены!.. Предлагаю всем по-хорошему лечь без оружия на землю и не двигаться. А ты Осип напрасно артачишься, лучше выходи по добру по здорову суды …, тут как следоват обо всем договоримся.

Федька Крест и Васька Коршун, безропотно подчинились нападавшим, и словно безоговорочно сдающиеся в плен, в мгновение, подняв руки, проворно распростерлись на земле. Фимка Драный в отличие от них кинулся прочь от табора, устремившись вверх по распадку. Дико охваченный паникой он без оглядки, точно быстроногая лань, стремглав пересек лесок, в котором более недели таборовались золотодобытчики и столь же быстро преодолев безлесное пространство, сломя голову вломился в гущину ветвисто-высокого черемушника. Без разбору проломившись через него, он выбежал на сплошь усеянную огромным, валунным камнем россыпь, и оторопело остановился. Из-за ближайшей каменной глыбы, поднялись двое здоровенно крепких мужиков с ружьями наизготовку и двинулись к нему. Федька Крест и Васька Коршун глядя на стремительно убегающего Фимку, в мгновение, опомнившись, неожиданно вскочили и кинулись вслед ему, но сраженные ружейными выстрелами наповал, попадали замертво, отбежав не более как с десяток саженей от табора. Кузьма Кривой, с не меньшей проворностью разбросал жердевый запор конской огорожи, вскочил на первую, подвернувшуюся ему под руки лошадь и вслед за покидающими табор пустил ее в бешеный намет. Сорвались с места и другие лошади. Осип, ухватившись за узду одной из метущейся мимо, вскочил на нее. Нападавшие, из тех же кустов произвели еще несколько выстрелов. Выглянув из-за укрытия, Анчикоуль вскинул оружие и ответил в сторону стрелявших.

В этот момент Осип успел разглядеть, как Кузьма, медленно повалился с коня, а сам, покачнувшись от сильного удара, пришедшегося где-то возле левого плеча в руку, остро ощутил, как там обильно помокрело. Помутнело в глазах, и он, слабея, в то же мгновение повалился с лошади. Но подхвативший его Анчикоуль, перехватил уздцы и, запрыгнув вторым седоком, пустил её в галопирующую скачь. Лошадь не менее стремительно, чем Фимка Драный преодолела лесок, открытый травостой распадка и вломилась все в тот же густой черемуховый чащобник. Всадников нещадно хлестали раскидистые его ветви. Но вот кустистая зелень закончилась, и перед ними широко раскинулась труднопреодолимая серость валунно-каменистой гряды рассыпной, полого вывершивающейся где-то далеко в высокогорье. Конь под всадниками, на всем скаку налетев на этот разброс большой каменистости, резко остановился. Осип и Анчикоуль, едва удержавшись на нем, неожиданно увидели, как правее их, в саженях двадцати, или немногим более, на краю лесополосы, стоит с поднятыми руками Ефимка, а к нему подходят двое вооруженных людей, с направленными на него стволами ружей. Анчикоуль вскинув оружие, выстрелил в их сторону и с силой понукнул лошадь. Конь, пружинисто скакнув, мелко зачастил по мало хоженой тропе, виевато петляющей между крупными каменными глыбами. Один из направлявшихся к Ефимке Драному, выронив ружье, завалился меж валунов, а второй резко обернувшись, ответил выстрелом. Где-то близко над головой Бабтина пронзительно цвиркнула, пропела пуля. Анчикоуль успел передернуть винтовочный затвор, и еще одним метким выстрелом повалил и второго, только что стрелявшего в них. В те же самые секунды раз за разом сухо прогремели еще два выстрела. Выронив винтовку, Анчикоуль охнул, схватившись за грудь, свалился с коня, который тоже, как споткнувшийся, ничком рухнул наземь, но тут же пытаясь подняться, стал медленно переворачиваться на спину. Переворачиваясь, он чуть было не подмял под себя Осипа, и душераздирающе трубя предсмертным стоном, конвульсивно, судорожно замесил воздух всеми конечностями. Бабтин, успел выскользнуть из-под него и увидел, как с той стороны, откуда только что раздавалась поражающая пальба, прыгая, то по глыбам, то виляя между ними, к нему резво приближались, наставив оружие, еще двое стрелков. Осип, залег за ближайший валун и подтянул к себе винтовку Анчикоуля. Вогнав патрон в патронник, приподнявшись, он вскинул ее и, не целясь, выстрелил в приближающихся недругов. Чуть помедлив, Осип снова высунулся из-за валуна, и увидел, как те двое нападающие на него, смешались, и тоже попадали за каменные укрытия и принялись оттуда бухать наугад.

Пальба грохотала несусветная, горное эхо, многократно умножая, раскатистым громоподобием разносило ее далеко в округе. Но, очевидно не обнаруживая Бабтина визуально, они прекратили беспорядочно стрелять. Воспользовавшись тем Осип, извиваясь словно уж, пополз между каменьев, отступая в сторону лесистой окраины россыпи. Достигнув ее, он, слегка отдышавшись, скрылся в буйно пышущей зелени лесополосы. И только здесь Бабтин позволил себе оторваться от земли и сесть. Произвольно охватив себя взглядом, он с некоторым даже удивлением обнаружил, что вся его рубаха, а кое-где штаны залиты кровью. Увидев это, он неожиданно почувствовал, как из-за большой кровопотери, его нестерпимо противно одолевает тошнота и кружится голова. Сотрясаясь от лихорадящего озноба, большим усилием превозмогая боль и скрипя зубами, он с трудом скинул с себя рубаху. К счастью рана оказалась сквозной, пуля продырявила левую руку возле самого предплечья. Струпное покрываясь свертывающейся кровью, она теперь всего лишь слабо сочилась сукровицей. Надлежало безотлагательно сделать перевязку, но ее осуществление затруднял потайной мешочек с золотом, и его пришлось так же снять и отложить в сторону. Здоровой рукой и зубами Осип оторвал длинной полосой нижний край рубахи и как смог туже обмотал рану. И только он с тем справился, как сквозь зелень черемухового куста разглядел, что прямо на него идут те же самые двое. Выставив перед собой наизготовку оружие, они шагали, молча, пригнувшись, ступая мягко и бесшумно по-кошачьи, как ходят бывалые таежные следопыты. Затаиться, ни возможности, не времени не было, как и что-то соображать, и Осип машинально схватил винтовку, передернув затвор, выпалил наугад в их сторону и сорвался с места. В след прогремело два бесцельных выстрела, потом вдогонку еще несколько и все стихло. Вероятно, преследователи не решились следовать тут же по его пятам и на время отстали. А он, неплохо укрываемый растительной зеленью лесополосы, даже приостановился, прислушался и, убедившись в отсутствие погони, превозмогая головокружение и слабость, зачастил мелкой поступью по косогору вниз к бережной окраине ручья Дёлокан. Добежав и спрыгнув под невысокий, но отвесно обрывистый яр, он с ходу упал возле водяного уреза, отдышался, и крупными, жадными глотками начал вбирать в себя ломящую зубы студеную воду. Пил долго, с короткими передыхами. Оторвавшись от воды, Бабтин подобрался и, усевшись поудобнее, ощутил очередной остро нарастающий тошнотворный приступ. Перед глазами все замельтешило и куда-то поплыло. Осип закрыл их и, как ему показалось, на мгновение провалился в забытье, потому как, не вольно, вероятно пребывая не то во сне, не то в беспамятстве повалился на бок, вздрогнул, услышав свой громкий, затрудненно тяжкий храп.

Голова почти перестала кружиться, отступила тошнота, и только не прекращался нудновато донимавший его звон в ушах, как и все еще чувствительно преследовавшая слабость. Он подобрал трехлинейку, встал на ноги и, передернув затвор, убедился – патронник винтовки пуст. Закинув ее ремень на здоровое плечо, Бабтин осторожно ступая в быстротечную воду ручья и неустойчиво покачиваясь на донных, каменистых неровностях, перебрел говорливое его стремя. Пологим скатом противоположного берега, пошагал он моложавым, редковато поросшим леском смешанным. Вскоре Осип подошел к крутосклонному подножью правого косогора распадка Дёлокан, котловина которого здесь заметно мельчала и вывершивалась, уткнувшись в верхотуру станового горного кряжа. Солнце уже довольно высоко поднялось над седовато-угрюмыми вершинами каменно-обнаженных гольцов. Нарождающийся день обещал быть жарким. Средь кучковатых нагромождений из разного размера каменных глыб густо усеявших косогор одиноко высились: то вековые сосновые дубасы, то их же мелкорослая молодь, с завидным упорством цеплявшаяся за малопригодную для их произрастания почву. Горечь источаемой смолы сосновой, густо с терпко-крепким запахом смешиваемая их же хвойной зелени усиливала головокружение. Осип вынужден был чаще останавливаться, и подолгу унимая учащенное дыхание дожидаться, чтобы слабость и кружение менее ощутимо проявляли себя. Чем выше поднимался он на косогор, тем более усеянным огромными каменными нагромождениями и высокими скальными выступами становился его верх, тем труднее для преодоления становились обрывистые осыпи. Вывершив, и пытаясь обойти одну из таких опасно осыпающихся круч, Бабтин в мгновение ощутил, как под его ногами ожила неожиданно, легко подвижная, мелко-каменистая дресва. Грохотно осыпаясь, она, увлекла за собой и его, и Осип полетел куда-то вниз.

Он упал возле стенки высоко отвесной скалы, сильно ударившись головой о гранитную ее поверхность и погрузившись во тьму, потерял сознание. Саженью выше, сиротливо висела его винтовка, зацепившись ремнем об острый выступ скалистый. Какое-то время спустя, тьма, всецело обволакивающая сознание Осипа куда-то расступилась, и ее безраздельное господство сменилось, точно в сказке на цветное превосходно украшенное видение:

Он шел какими-то нескончаемо длинными переходами коридорными и беспрерывно перед ним открывались, и закрывались следом красивые двери высокие. Но вот распахнулись бессчетно очередные, и он как бы вплыл в неописуемо-красивый дворец огромнейший. Величественно высоченные стены из бело-розового мрамора, сплошь украсно покрытые убористо самой что ни на есть виевато затейливой росписью. Такие же высокие, как будто точеные колонны мраморные, изящно-прямые подпирали потолок, неимоверным блеском искрящийся и переливающийся броским разноцветьем камней самоцветов самых драгоценных. Откуда прямо из стен в величественный храм этот лился пронзительно яркий свет. А вдоль тех стен высоких неимоверно большущими насыпями громоздилось золото, блистало ослепительно. И на этот, столь притягательный сердцу Осипа благородный блеск падал тот самый ярко-лучистый свет и от того оно казалось, полыхало еще более восхитительным блеском переливистое желтым. Бабтин уже хотел было кинутся к золотым насыпям, чтобы завладеть ими, как из противоположной стены, точно распахнув ее, неожиданно вышел огромный великан и грозно охватил его огненно подобным взором. Вне сомнения, это было неземное существо, но человекоподобное, огромного роста и могучего сложения. Облачено оно было, в неописуемо роскошное одеяние, не иначе, как виделось Осипу, из золототканой атлабасной парчи пошитое, какие носили в стародавние времена исключительно высоко вельможные и царствующие особы. Такие сказочно-богатые одежды Бабтину доводилось видеть не единожды на красочных картинках учебников в школьные годы.

Из синя, зеленоватое обличье великана, явно не из людской плоти, было сплошь заросшее столь же золотисто блистающим волосом, как и голова, увенчано-покрытая остроконечным филигранной работы головным убором, искусно украшенным разной величины корундами бриллиантовыми и рубиновыми. Словно расплавлено пышущий огнем металл, жутко горят устрашающе его два большущих глаза. Они молния подобно, пронзив тело и душу Бабтина, сделали его безвольным и совершенно бессильным. Обернувшись лицом к Осипу, подземного царства величество громко и грозно прорычало:

– Ты зачем сюда мерзость презренная, пожаловал?!

Осторожно ступая по мраморно-розовому полу, Осип, раболепствующее, как мог, ниже согнувшись, бессчетно отбивая поклоны, приблизился к нему и в страхе встал на колени:

– О, превеликий владыка царь! Етось как его…, ежель я и взаправду попал в твои бравенные, божественных красот хоромы, то ты уж как-нибудь звиняй пажалуста…, не вели голову то с плеч рубить сразу…, вели по-перва баять…, так скыть слово сказать об себе.

– Говори!.. Говори!.. – громово разверзся и точно эхом удвоился во дворце голос великана.

– Я етось…, как его…, попал к те…, вовсе не по волюшке своей…, так скыть по случайности, с горы к те рухнул…, и тем получатся, порушил царский твой покой.

– А зачем в горы ходил?

– Так етось, как его…, по чо ходил…, золотишком думалось хошь малось прибарахлиться.

– Ну и что…, прибарахлился?..

– Не-а…, разбойны люди напали, друзьев товарищей побили, меня поранили, еле ноги унес.

– И что…, тебе, все еще нужно золото?!

– Ой…, ужель уж выделишь?! – обрадовано прошаборчал, как говорливый ручеек Бабтин.

– Так бери же его…, червь двурукий…, рушитель спокойствия ты моего несчастный!

– А сколь можно?!

– А сколько подъемно тебе унести!

И Осип, кинувшись, ухватился за самый большой слиток, с жарко полышущим блеском в глазах, разве что чуть меньшим, чем во взоре подземного царя-великана. Силясь поднять его, он, жадно заграбастав, лепетал:

– Уж коли дают…, то надобно хошь поболее ухватить!

Но что это, он никак не может оторвать слиток от пола. А позади, раздается совсем не добрый, злопыхательский гомон и смех. Оборачиваясь, он видит, как к нему ползут огромные разлаписто клещатые пауки, всякие отвратительные гады, лешие и рогато хвостатые черти. И в том жутко гомонящем сборище ползет к нему еще и, страшно разевающий пасть с раздвоенным языком, огромнейший змей смертоносно-ядовитый.

– Стой, уймись Бабтин, где тебе осилить это золото, если ты не смог его украсть из шурфов моих даже. Ха-ха-ха! – разразился мерзким хохотом змей с хищно-людоедским оскалом.

– Ха-ха-ха! – вторило жутким смехом, ударившись в дичайший пляс многочисленное окружение змеиное, такое же гадкое и жутко отвратительное Осипу, как и страшный змей.

– Укрась…, в твоих шурфах? Да хто ты таков…, чудище поганое?! – вскричал Бабтин.

– Ха-ха-ха…, не узнаешь?! Да это ж я Венька Ельчин…, ха-ха-ха! Ха-ха-ха!

И только теперь Бабтин увидел, как удав на его глазах превратился в обычного, ничем не примечательного мужика, покатывающегося все тем же злорадствующим смехом.

– Ха-ха-ха, Владыка! Отдай его мне! – вопил мужик, обращаясь к подземному великану.

– А зачем он тебе? Обучится у тебя всякой пакости и станет подлецом и убийцей похлеще, чем ты разбойник! – отвечал громоподобно подземельный великан-владыка.

– Да, да!.. Он непременно будет таким же, а то и лихо превзойдет меня в кровавости.

Но в это время в разноголосо-дикий ор и гомон жуткий, влился заливистый лай собачий, а все страшные гады и черти, вероятно, испугавшись его, кинулись кто, куда прочь. В тот же миг исчез из поля зрения Осипа, и подземный владыка, и его огромный, чарующей красоты дворец, а он, как сквозь туман узрел перед собой, радостно лающую на него собаку.