Читать книгу Сухинские берега Байкала. Книга 2 - - Страница 8

Медленно и напряженно приоткрыв веки глаз, Осип Бабтин очнулся после трехдневного бессознательного состояния. А вокруг стояла, высоко звенящая, недоступная слуху и до боли гнетуще-давящая на уши тишина. И хотя с каждым мгновением зрительно он все отчетливее воспринимал окружающую действительность, перед ним вырисовался отчетливо вновь и вновь в самых ярких красках все тот же жутко устрашающее могущественно грозный владыка несметных богатств подземного их сосредоточения. Правда в минуты каждого последующего прояснения сознания виделся он ему уже не как в первый раз, в восхитительно-роскошном, ослепительно изумляющей красоты и царственного величия дворце, а в каком-то уж больно маленьком и невзрачном, с низким прокопчено-задымленном сажевой чернотой потолком помещение. Но и сейчас это, невероятно могучего сложения, человекоподобное существо представало перед Осипом все таким же разодетым в богатые, невероятно дорогие, золочено парчовые одежды. Только с каждым новым прояснением сознания оно уже не вгоняло Бабтина, как первоначально в леденящий сердце страх и трепетный ужас, а к не малому удивлению совсем тихо и смиренно сидело на каком-то деревянном сооружение, глубоко задумчиво погруженное в свои мысли. Через минуту, другую, царственное величие поднялось и шагнуло к диковинной, но отменно, мастерово сложенной из дикого камня и глинистого сырца-кирпича печи. С её приступка взяло оно маленькое ведерко и, ступая шаркающим шагом, приблизилось к грубо сколоченному из досок столу, уселось за ним, лицом, обращенным в сторону Бабтина, на столь же грубо сколоченную лавку и приступило к чаепитию. Но что это? Осип от неожиданности даже содрогнулся. На его глазах с чрезвычайно ужасающим и страшно грозным властелином подземных сокровищ, произошло нечто невообразимое. Царственно роскошно разодетое существо куда-то исчезло, улетучилось, а в вместо него теперь Бабтину отчетливо виделся обычный живой человек.

За столом сидел старик лет шестидесяти, такого же крепкого и могучего телосложения, как и тот страшно грозный великан, разве что не столь громадного роста. Да и одежда старика, представляла сейчас собой не более как широкий и длинный, свободного кроя, причудливой формы балахон, сшитый, не то из какой-то драп дерюги, или просто из грубо сотканной мешковины, несуразно свисающий ниже колен. Космато-клочковатая и густо пронизанная серебреными нитями седины борода и того же окраса, длинно-вислые усы, и еще пока что воронёной смолью броско пылающие, лохмато кустистые брови, словно заросли лопушистого бурьяна, загустело, покрывали его лицо. Из-за таких же длинных, давно не чесанных, косматых волос, голова его казалась невероятно лохматой и большой, разительно не пропорциональной телу. И все это в совокупности напоминало в нем какого-то чрезвычайно огромного медведя. И хотя старик казался жутковато диким, и свирепым на вид, Осип несказанно обрадовался его присутствию и громко поздоровался. Но почему-то не услышал своего голоса, а старик, не откликнувшись в ответ, продолжал молчаливо сидеть и есть. Осип повторил более громко свое приветствие, и вновь не услышал себя, а космато-бородатый старик со всей очевидностью заканчивающий чаепитие, и в этот раз, как говорится, не шевельнул ни бровью не ухом. Насытившись и осенив себя крестом, он неторопливо убрал за собой все со стола, набил табаком трубку, чиркнул кресалом, и запалив трут, прикурил ее. Накурившись, старик поднялся из-за стола, шагнул к открытому чувалу печи, отвесил поклон огню, который вероятно там уже начал гаснуть, что-то пробормотал невнятно, перекрестился и вышел из зимовья. «Почему же это он не поздоровался. Разве што глухой…, али попросту не расслышал меня?» озадачил себя таким размышлением Осип. Как вдруг его сознание обожгла страшная догадка: «Да нет…, нет…, похоже, это я сам лишился слуха, а может быть и говорья, потому и не мог быть услышан им!». Ужаснувшись от нахлынувшей догадки, Бабтин резким движением руки потянул на себя, то чем был укрыт, и в то же мгновение чудовищно нестерпимая боль пронзительно прошила его тело. Белый божий свет минутами назад, прояснивший сознание Осипа резко закружился, ослепительно заиграл жгучими огненными брызгами и стремительно мрачнея, понесся от него куда-то, а он вновь погрузился в обволакивающе-кромешную темень бессознательного состояния.

Прошло некоторое время, Осип, в который раз пришел в себя все в той же цепенящей и тонко звенящей тишине. Она по-прежнему была столь же высокая, наверно где-то уже на грани полного ее беззвучия и столь же ощутимо болезненно давила на все еще слабоустойчивое его восприятие окружающей действительности. Страшась раскрыть глаза из-за этого, он с новой силой ужаснулся, вспомнив, что онемел и оглох, и не исключено навсегда. Мучительно противясь такому осознанию, Бабтин, всем своим еще слабым существом напрягаясь, попытался уловить хоть какой-то сторонний звук, способен разрушить эту противно давящую тишину. Как неожиданно, в столь удручающую для него минуту он с превеликой радостью услышал стариковский, ласково-тихий голос, переходящий почти на шепот:

– Ну что, очнулся…, пришел в себя?

Осип вздрогнул, и в этот раз, легко и без всякого напряжения раскрыл глаза. Теперь он полно, различал яркие блики очагового огня на фоне, очевидно никогда не беленых сводах стен и потолка строения, в котором находился, и не только. Он хорошо видел перед собой старика, сидящего на чурбаке у очага, курившего трубку, его лицо, сплошь заросшее длиннющим, точно смоль черным, но уже обильно посеребренным волосом и пронзающее цепкий, притягательно добрый взгляд его. Помолчав, старик поднялся, приблизился к Бабтину, склонился над ним, надсадно кашлянул и тем же тихим, но требовательным, сипловатым от курения, ласкающим слух голосом, вновь спросил:

– Парень…, слышишь ли ты меня…, ответь?

Осип с трудом разлепил спекшиеся губы и слабо, едва слышно обронил:

– С-лы-шу.

Очнувшись в этот раз, Бабтин, как ему показалось, продолжительно долго боялся даже пошевелиться. Но ответив старику, он каким-то чрезвычайно озадаченным взглядом окидывая его, растерянно-упавшим голосом спросил:

– А ты дедушка…, ето сь…, как его…, случаем, не подземного ли царства царь?

– Нет…, царям служил, было дело, а царем…, царем нет…, как-то не довелось побывать.

– Так…, чо…, во сне…, мене чо ли ето все пригрезилось?! – разочарованно удрученно не сказал, а надрывно простонал Осип, и с каким-то досадно тяжелым огорчением, в мыслях, глубоко занедоумевал: «И пошто же ето так-то скоропалительно прервался хошь и страшно жуткий, зато сколь ужо эдакий украсно картинный сон».

Зрительно окружавшую действительность он, в этот раз пришедший в себя, воспринимал все еще смутно, а разочарованность от быстротечного исчезновения сновиденческой нереальности усиливалась, и он дрожащим от слабости полушепотом, огорченно выговорил:

– А…, а где теперича-то…., я?

Старик, точно ожидал этого вопроса, тем же старчески полуголосьем ласково прошамкал:

– Так у меня болезный…, гостюешь ты.

Все острее ощущая в себе глухую боль и болезненно неприятную слабость во всем теле, Осип, долго боясь даже пошевелиться, осторожно потянулся руками. Они ему повиновались, и тогда он смелее ощупал ими край деревянной лежанки, на которой лежал. Поморщившись от испытываемых недомоганий, Осип легонько кашлянул и все столь же растерянно, с не отступающим недоумением спросил у старика:

– А ты-то…, хто будешь?

– Хм! – добродушно усмехнулся старик, и помолчав, добавил – получается, твой спаситель.

– А как тебя зовут? – продолжал столь же тихо и слабо Бабтин.

– Служил отечеству, Лавром Минеевичем возвеличивали, ссыльным оказался, просто Лаврентием, а ныне…, пожалуй, лесным скитальцем, без роду, племени, так вернее будет…. А тебя как кличут?

– Не…, пом-м-мню… – еще более растерянно и ослабевши, чуть слышно обронил Бабтин

– Но и не надо, в этаком состояние тебе это и не к чему – вновь помолчав, старик добавил:

– Сейчас тебе полегчает, если то, что я тебе подам, ты выпьем.

Он приподнял Осипу голову, поднес к его губам небольшую кружку. Бабтин приоткрыл рот, глотнул и, ощутив остро терпкую горьковатость какого-то травяного лечебного настоя, то захлебываясь, то откашливаясь, медленными, мелкими глотками, осушил её.

– А теперь, давай-ка мил человек, заодно сменим на тебе и повязку.

Поддерживая, старик осторожно усадил Осипа на лежанку, и обильно смачивая иным резко пахучим отваром, очевидно из других таежных произрастаний, почти безболезненно аккуратно снял окровавлено подсохшую повязку с левого предплечья, наложил на рану размоченный в горячей воде, завяленный растительный лист и вновь перевязал. Затем с прежней старательностью омыл тем же отваром все прочие ссадины и ушибы на голове и теле больного, и вновь помогая укладываться ему на лежанку, он успокаивающее проворковал:

– Ну, вот и ладненько…, теперь отдыхай, набирайся сил, выздоравливай.

Осип, закрыл глаза, и почувствовал, как все разом прекратилось перед ним кружиться: и помещение в котором находится, и очаг, столь блаженно притягательно источающий тепло, и диковато обросшее лицо старика и грубо сколоченный древесно-дощатый стол, на котором лучилась жировая плошка, смутно вырисовывая тусклым светом рядом стоящее жестяное ведерко, и горку с нехитрой посудой, прикрытой чистой, наверное, старательно стиранной не раз, тряпочкой. И он погрузился в благостно оздоровительный для себя сон.

На четвертый день, после того как пришел в себя, проснувшись ранним утром Осип с уверенностью ощутил, тело его заметное чувствительно пополнилось здоровой силой. Оторвавшись с предосторожностью от постели и коснувшись босыми ногами пола, он медленно, уселся на край топчана. В столь ранний час, Осип более внимательно, чем до этого оглядел внутреннее строение, и убранство помещения в котором находился. Первое что сразу же бросилось в глаза, оно не имело привычного потолочного перекрытия. Над его головой высилась двухскатная бревенчатая кровля, как он разглядел, крепившаяся на так называемых «самцах и курицах с переводами», т. е. поперечинах, параллельных фронтону балках, стягивающими стены сруба и являющимися крепежной опорой для стропил. Крыша, в таком случае, имела двойной слой из бревен, продольно колотых надвое, плотно подогнанных друг к другу: нижний – бревенчатым полукругом внутрь помещения, верхний – наружу. С таким устройством крыш Осипу уже доводилось сталкиваться, он знал, между слоями двойного настила в таком случае, обычно укладывают еще и листы бересты, а для усиления водонепроницаемости кровли, межбревенчатые стыки, обильно промазывают дегтем, или смолой. Оглядывая кровлю, он обратил внимание и на то, что стены этого необычного помещения, где только возможно, увешаны, множеством пучков завялено-сушеных трав, с самой разной формой листьев, стеблей и корневищ. Массивные бревна сруба, толщиной, немногим менее разве что в локоть, аккуратно оттесанные топором. Снятие щепы лишь в углах сходило на нет, из-за чего внутри стопы они имели ту же цельно-округлую форму.

В Прибайкалье, в деревнях, где довелось бывать Осипу Бабтину, печи в избах русских крестьян, уже давно отапливались по белому, ложились в основном из кирпича и лишь изредка встречались еще и глинобитные. Печь в зимовье старика, выполненная по какому-то не известному Осипу образцу, стояла посредине строения и топилась со всей очевидностью по-черному, так как дымоход, выходящий за пределы кровли, отсутствовал. Для освещения в ночное время вверху печной кладки имелась специальная печурка, где сжигалось смолье.

Топчан, на котором сидел Осип, стоял придвинутым впритык к стене, не более чем в аршине, напротив печи. По левую руку от него находились входная дверь и наглухо запираемое оконце. Прямо, по ходу от дверного входа громоздился обеденный стол, слева за ним уткнувшись в угол, смыкающий стены, деревянная лавка, справа от нее, не далее как в аршинах двух, печное, топочное чувало. Сруб зимовья наличествовал двумя косящатыми окнами. Одно озирало северную сторону, а второе восточную. Окна не превышали и локтевого размера, северное – затянутое брюшиной животного происхождения, восточное – мутно зеленоватым набором из стекольных осколков. Дневной свет через них проникал слабо и в зимовье царил полумрак. Лаврентий Минеевич, все прошлые сутки ухаживающий за Осипом, в этот утренний ранний час, звучно издавая переливистый храп, спал, на подстилке из слежавшихся плотно и плоско, свежо нарванных ранее трав, широко разметавшись на полу у очага в передней половине зимовья, положив в изголовье округлый древесный обрубок. «Это надо ж, каков добрейший старик, сам спит, мается на полу, а мне цельный топчан уступил!» – удрученно, вместе с тем благодарно тепло и восхитительно подумал Осип.

За печью, левее восточного окна ухоженно располагался передний красный угол. Осип поднялся с топчана, и покачивающейся неуверенной поступью, медленно приблизился к нему. Верхняя угловая полка, с локоть выше роста Осипа, лицевавшая диагонально передней части зимовья, являлась домовым иконостасом и на ней стояли четыре маленькие иконы, с поблекшим от времени ликом. Три выше, «Господь Вседержитель» по центру, слева святителя Николая Чудотворца, справа икона Пречистой Богородицы. Чуть ниже уровнем классического «триптиха», несколько меньше размером икона блаженного юродивого Лаврентия Калужского, о котором Осип ничего не знал. Значительно ниже иконостаса висели убелено-чистые и красиво-расшитые рушники, а под ними с аршин от пола возвышалась такая же угловая полка значительно больших размеров и на ней прикрытая столь же чистой белой холстиной лежала, совсем еще свежая краюха ржаного хлеба. Осеняя себя крестом, Осип, бубнящим тихим голосом произнес первые молитвенные слова:

– Во имя Отца и Сына и святого духа. Аминь.

Немного постояв в молчание и, почувствовав, когда все его мысли от всего окружающего земного отстраненно сосредоточились на обращение к богу, продолжил теми же благостно взывающими словами молитв, к каким с самого раннего детства приучала его когда-то мать.

Окончив молиться Осип, все так же зыбко и нетвердо ступая, поравнялся с окном, заслепленным брюшинной пленкой, слабо пропускающей божий свет. Отогнув в сторону боковой ее краешек, Бабтин невольно зажмурился. Проглянувший сквозь эту небольшую щель клочок солнечного ясного неба на какое-то время ослепил его безупречно чистой лазурной голубизной. В эту же щель следом ворвался порыв свежего лесного воздуха. Он был упоителен, переполнен приятно дурманящими запахами почвенной таежной прели и множественным разнообразием бурно взращенных на ней лесных трав. Улыбнувшись от прилива радостных чувств, Осип с глубоким, освежающим наслаждением вдохнул его в себя. Откуда-то из глубины буйств зарослевое чащобной, зелени, до его слуха донеслась свистяще незамысловатая песенка, вероятно мелкой лесной птахи, отчего его охватило еще более нежно-трепетное чувство, до глубины души взволновавшее его и он, ощутив учащенное сердце биение, испытал неодолимое желание поскорее оказаться за зимовейной дверью, оглядеть все, и ко всему дотянувшись руками прикоснуться, дотронуться.

Тем ранним, летним утром Осип впервые вышел на крыльцо зимовья после того как оказался у Лаврентия Кочнеева и точно крепким хмелем опьяненный, стоял он покачиваясь и вдыхая с невыразимым наслаждением всю сладостную прелесть свежего таежного окружения. Лучи только что стремительно восходящего солнца, украсно озолотив всю бурно разлохмаченную за лето зелень близлежащих кустов и деревьев, ярко и искристо играли всеми радужно световыми переливами над безбрежно-широкими просторами тайги. Еще на рассвете с южных гольцовых вершин, дохнул леденящей свежестью горный верховик. С восходом солнца он поутих, но настуженные им бело-ватные туманы, продолжали медленно сползать по при гольцовым распадкам. Заполоняя холодной, белесо-дымчатой поволокой ущелистое низинные пространства центральной пади они засеребрили в кристально сверкающий блеск росную влагу на предосеннее желтеющих травах, довольно обширной безлесной поляны, где раскинулось жилье старика. Кинув взгляд по радужному многоцветию на столь заиневевшей растительности, Осип разглядел средь ветшающей ее загущенности два небольших клина, под «завязку» засаженные картошкой, с пожухлой уже ботвой и засеянное по весне с тем же видимо стариковским старанием урожайно доспевающей колосисто ярицей.

Преодолевая не отступающее головокружение, он, покачиваясь, медленно спустился с крыльца, высотой-то всего лишь в две ступеньки. Иным, чудесно обновленным грациозно умиляющим, вдруг предстал перед ним в такой час этот кипящий благостно могучей жизненной силой мир, затеряно притаившийся в столь глухом месте таежно-горном. Все еще охваченные серебристо-инеевой изморозью первых утренних заморозков высокие травостои, далеко просматриваемые на этой таежной поляне и, молоденькие деревца и кустарники на ближайшем речном берегу, как и приземисто плоские крышные скаты построек, и жердевая их огорожа, обильно мокреющие на солнце, все, в это погожее утро показалось ему невероятно волнительным и прекрасным. Все полыхало какими-то изумляющее теплыми, броско выразительными красками. Заметно повлажневшими глазами озирал он в эти минуты здесь все вокруг себя, волнительно теребя шовные складки на груди своей рубахи. Окидывая окружающее восхищенным взглядом, ему, как никогда ранее, вдруг захотелось нестерпимо подойти, дотронуться до листьев, блекло потускневших при таяния инеевой заморози на смородиновой поросли, зарослево кустившейся у одной из стен зимовья. Шаткой поступью приблизился он, приник к ней, и прижавшись щекой к листве, покрытой водянистым увлажнением бархатным глубоко вдохнул в себя, ни с чем несравненный запах терпко ароматный их. Его окликнули, он обернулся и увидел Лаврентия Минеевича, сидевшего на крыльце. Осип подошел к нему и грузновато опускаясь, присел рядом.

– Ну, слава богу…, ты уже на ногах – прищурившись от яркого света, улыбнулся старик.

– Лаврентий Минеич… – Бабтин помолчав, кинул озабоченно на собеседника взгляд – Скажи, будь добр…, и как же ето я здесь-то у тя очутился?

– А ты не помнишь?

– Не-ет… – растянуто, сокрушенное растерянно помотал головой Осип отрицающее.

– В ту ночь, мне плохо спалось, а когда на рассвете в Дёлокане выстрелы загремели, решил дождаться дня и сходить туда, посмотреть что там происходит. Прошло часа три, отпустил с привязи Мухтарку и пошел за ним вон туда. – старик махнул рукой в сторону распадка – Шел, шел, слышу, а он вверху косогора лает. Да лает, не как на зверя лесного, а навроде бы как жалобно умоляет меня подойти. Подхожу…, смотрю, а под скалой человек, совсем недвижимый лежит. Это и был ты. Взвалил я тебя на себя и как был ты весь в крови израненный, таким к себе и принес. Ну, а ныне получается…, слава богу, выходил тебя.

– А долго я здесь нахожусь?

– Так сегодня…, седьмой день, как пребываешь.

– Седь-мо-ой! – протяжно певуче, произнес растерянно Осип, как вдруг вплотную придвинувшись к Лавру Минеевичу, пристально вгляделся в его лицо. Что-то знакомое и далекое, как сон, показалось ему в чертах старика и Осип с обрушившейся на него неожиданностью, вспомнил, что где-то его уже видел. А тот, точно читал его мысли:

– Да, да, мил человек, мы уже встречались…, уверен, ты узнал меня. Все верно…, то была позапрошлая суббота, я как раз баньку готовил, смотрю…, а тут вы пожаловали. Я подумал поначалу, опять это варнаки Веньки Елчина подъехали…, ну и от того, так не ласково вас и встретил. Да хорошо, что с вами в тот раз Анчикоуль оказался.

– Анчикоуль?!..

– Ну, да он самый, Анчикоуль…, помнишь ли такого?

Осип поднялся с крыльца, вскинув голову и прищурив глаза, бросил пристально безотрывный взгляд, на засиненную дымчатость близ лежащих горных вершин, вкруговую возвышающихся над таежной поляной. Затем медленно опустил голову, Бабтин долго стоял, закрыв глаза не шелохнувшись, только скрюченно натруженные пальцы, от тяжелых крестьянских работ мелко подрагивая, суетно перебирали складки одежды. Как вдруг, лицо его судорожно исказилось, а по щекам на бороду покатились мелкие бусинки слез. Круто обернувшись к старику, он здоровой рукой наотмашь смахнул их, и еще более пристально, точно внимательно изучающее вгляделся в его обличие:

– Кажись, вспомнил… – и, резко понурив глаза себе под ноги, продолжил – Так чо получатся…, ето к тебе чо ли мы суды…, по пути в Дёлокан заезжали?

– Ну да…, да…, так все и было!

Осип, вновь порывисто устремив куда-то, в сторону растерянный взгляд, какое-то время задумчиво, что-то там, казалось, рассматривал, при этом: то волнительно расстегивал и застегивал пуговичный ворот рубашки, то более спокойно поглаживал чуть подрагивающими заметно потончавшими пальцами руки усы и бороду. Старик, наблюдая за происходящим, даже не пытался нарушить затянувшуюся паузу в разговоре, немало повидавший в жизни, он хорошо понимал, что может в такую минуту происходить в душе у собеседника. Оборачиваясь лицом к Лаврентию Минеевичу, Бабтин переспросил:

– Как ты сказал…, варнаки Веньки Ельчина?

– Так точно…, так о его людях я и упомянул.

Осип снова непродолжительно помолчал и продолжил:

– Лаврентий Минеевич…, а ить, ето ж оне были?

– Кто…, они… были?!..

– Я спомнил…, как утресь того дни на нас напали люди…, етога…, как его…, Ельчина.

– Я знаю – перебил Осипа Лаврентий Минеевич.

– Откуль?

– Когда метался в беспамятстве, ты страшным матом крыл Екимку, да и Ельчина поминал не добрым словом. Я ходил в Дёлокан и видел, за что ты их так немилосердно костерил.

Лавр Минеевич, тяжело вздохнул, сокрушенно покачивая головой:

– Это надо ж, сколько людей эти сукины сыны угробили… – и страдальчески грустно речь завершил свою – Тела-то я там их подобрал и по-божески земле предал, как полагается.

Осип, пошатываясь, поднялся по ступенькам крыльца, и распахнул дверь в зимовье:

– Минеич…, пойду я, прилягу…, а то плывет пошто то все в глазах…, качается.

Лавр Минеевич поднялся следом и, поддерживая его, помог дойти и лечь на топчан. Укрывая его холстиной, он ласково проворковал:

– Ты слаб еще очень, давай-ка парень пока что подольше отлеживайся, да набирайся сил.

Как будто в минуту тех только что сказанных стариком успокаивающее добрых слов он окунулся в снотворно-благое состояние своего немало настрадавшихся в последнее время тела, как перед ним вновь замелькали, запрыгали разные жуткие страшилища из ползучих гадов рогатых чертей и еще каких-то безобразных чудищ с их леденящим сердце душераздирающим диким хохотом. И Осип с глубоким, учащенным дыханием в груди, весь в поту холодном поту резко оторвался от постели, и долго оглядывая все вокруг, приходил в себя, сидя на топчане, совершенно не понимающее где находится.

– Ты чего Осип, что-то неладное пригрезилось – метнул в его сторону обеспокоенно взгляд входящий в зимовье Лаврентий Минеевич

– Аха!.. будь оно не ладным ето и золотишко што б я за ним кавды-то ишо хошь раз ходил –отозвался Бабтин глухо и повалившись обратно обессилено в постель дополнил совершенно спокойно более звучно засыпающий – ежли каким-то чудом в живых-то и остался.

В полдень, когда Лаврентий Минеевич накормил проснувшегося Осипа сытно-вкусным обедом, тот попросил старика присесть к нему на топчан и рассказал, как произошло нападение бандитов Елчина в Дёлокане.