Читать книгу Разрешение на хаос - - Страница 7

Тень Ржавого Левиафана и Пылающий мольберт

Инцидент с «забывчивостью» механизмов разрешился сам собой. Как объяснила Алиса Игоревна, «эликсир» Василия был скорее плацебо для клиента, а реальная настройка происходила через его музыку и чистку. Механизмы не забыли свои личности – они просто успокоились, удовлетворившись вниманием. Теперь с ними можно было общаться без истерик, диалог стал ровнее. Макар научился благодарить плиту за кофе (она в ответ едва слышно позвякивала заслонкой), а ТАМЗ принимал простые устные запросы вроде: «Чуть потеплей, пожалуйста». Баланс был найден. И потому, когда в дом по пневмопочте прилетело изящное, тиснённое на медной фольге приглашение, Макар не вздрогнул, а с интересом его развернул.

«УВАЖАЕМЫЙ ОБИТАТЕЛЬ «СОСНОВОГО МЫСА»!

Приглашаем Вас на Ежегодную Смотровую Выставку Механических Диковинок и Прикладной Эстетики Пара «Осенние Шестерёнки», что пройдёт в павильонах Станции «Ветлы». В программе: демонстрация новейших моделей авто-садовников, конкурс паровых оркестров, аукцион «Артефакты Ушедшей Эпохи Паруса и Пара» и… главный сюрприз сезона – первый публичный осмотр отреставрированного артефакта «Сердце Левиафана».

Вход по пригласительным. Пребывание в празднично-санитарной зоне «Ветлов» обязывает к соблюдению Дресс-кода Четвёртой Степеней (скромное щегольство, обязательное наличие хотя бы одного движущегося элемента в аксессуарах).

Да пребудет с Вами равновесие пара и мысли!»

– «Сердце Левиафана»? – вслух произнёс Макар.

– «Справочный режим активирован, – отозвался Барсик, подходя и проецируя на стену дрожащую световую справку. – Левиафан: кодовое название экспериментального краул-крафта класса „Город-крепость“, проект закрыт 40 лет назад по причине „утраты гармонии с ландшафтом и собственной целью“. Местонахождение останков: засекречено. „Сердце“ – предположительно, его главный энерго-ритмоводитель. Общественный интерес: повышенный. Уровень слухов: значительный».

Интрига витала в самом приглашении. Почему ему, новичку, чья «прописка» едва утверждена, прислали билет? Кто восстановил «Сердце» и зачем его показывают? И что за «утрата гармонии» привела к гибели целого механического города?

Ян, узнав о приглашении, загорелся.

– О, я слышал! Говорят, «Сердце» – оно живое! Ну, или почти. Его нашли в Ржавых Болотах, оно билось, как настоящее, только медленнее… Раз в сутки. А теперь его почистили и заставят биться при всех! Поедем? Я могу быть вашим гидом по «Ветлам»! У меня там дядя работает… смотрителем за пневмо-светильниками.

Алиса Игоревна отнеслась к идее с холодноватым интересом.

– «Ветлы» … Там теперь главный по реставрации – Механикс Ярцев. Человек талантливый, но… с глазами, как у выключенного парового котла. Никакого огня. Всё делает безупречно, но после его работ как-то не хочется улыбаться. Будьте осторожны. И наденьте что-нибудь… с моторчиком. А то не пустят.

Так Макар столкнулся с первой необходимостью выйти за пределы своего уютного микромира. И это породило бытовые, но смешные трудности.

Подготовка к Дресс-коду, у Макара не было «движущихся аксессуаров» и пришлось идти за советом к Тарасову. Тот, к счастью, вышел из медитативного цикла и с инженерным рвением взялся за дело.

– Проще всего – галстук с маятником. Или часы на шее, но это банально. Ага! У меня есть!

Он выдал Макару… галстук-пылесос. Изящный, шёлковый, но с крошечной турбинкой на булавке, которая при включении мягко гудела и подтягивала к себе случайные пылинки.

– Для поддержания безупречного вида в пути! – гордо заявил Тарасов. – Работает на эфирных испарениях от вашего тела. Главное – не подходите в нём близко к сахарной вате.

Дорога на Станцию «Ветлы» оказалась событием. Она представляла собой не поезд, а подвижную гостиницу на гусеницах – «Паровой Ландхаус». Внутри пахло старым деревом, маслом и свежей выпечкой. Пассажиры были самые разные: дамы в шляпах с миниатюрными, порхающими на пружинках птичками; мужчины с тростями, из набалдашников которых периодически вырывался пар для дезинфекции рук; дети с заводными игрушками, бегающими по коридорам. Ян, как заправский проводник, носился по вагонам, всем всё показывая. Макар же сидел у окна, зачарованно глядя на мелькающие за стеклом пейзажи: знакомые леса и поля, но с вкраплениями странных конструкций – одиноких ажурных башен, собирающих ветер, или гигантских, замерших в бездействии сельскохозяйственных автоматонов, похожих на спящих железных насекомых.

«Ветлы» оказались не станцией в привычном смысле, а целым посёлком-мастерской, выросшим вокруг огромного, ещё дореволюционного депо. Воздух был насыщен запахом металла, масла, озона и… свежего хлеба из местной пекарни, где, по словам Яна, печи работали на избыточном тепле от кузнечных горнов.

Выставка поражала размахом и абсурдом. На одном стенде демонстрировали «Авто-компактного садовника» – агрегат, который не только полол грядки, но и читал растениям стихи для лучшего роста (у него был выбор из трёх поэтов). На другом – «Парную шляпу для одиноких джентльменов», которая создавала над головой облачко пара с иллюзией собеседника. Но главная толпа собралась в центральном павильоне, вокруг объекта, накрытого бархатным покрывалом.

Интрига начала раскрываться ещё до начала церемонии. Макар, отойдя от толпы к лотку с «паровыми пончиками» (они действительно были наполнены горячим яблочным паром, который нужно было осторожно вдыхать), случайно услышал разговор двух мужчин в форме инженеров с эмблемой «Ярцев и Ко».

– …так и не смогли запустить ритм на полную. Бьётся, но без… души.

– Шеф говорит, нужен внешний резонанс. Что-то живое, что сможет сгармонизировать. Идея со смотром – гениальна. Кто-нибудь да отзовётся…

– А если никто?

– Тогда «Сердце» останется красивым железякой. А шеф… ты знаешь, на что он способен в погоне за совершенством.

Макар почувствовал лёгкий холодок. Он вспомнил слова Алисы Игоревны про «глаза как у выключенного котла». Его художническая натура уловила скрытый конфликт: здесь пытались оживить не просто машину, а нечто огромное и, возможно, опасное, но делали это не из любви, а из одержимости безупречностью.

Церемонию открывал сам Механикс Ярцев – высокий, сухой мужчина с идеально зачёсанными серебряными волосами и непроницаемым лицом. Его речь была безупречной и абсолютно безжизненной.

– …и сегодня мы не просто демонстрируем артефакт. Мы ищем резонанс. Отклик. «Сердце Левиафана» жаждет не топлива, а гармонии. Посмотрим, сможет ли кто-нибудь из присутствующих её дать.

Покрывало сдёрнули. Под ним, в луче света из стеклянного купола, висело в сложной системе амортизаторов «Сердце». Оно было огромным, сложным, прекрасным и пугающим. Не орган, не двигатель, а их гибрид. Медные трубки, похожие на сосуды, стеклянные камеры, где переливалась золотистая жидкость, титановые клапаны. И оно билось. Медленно, тяжко, с глухим, металлическим бум… бум… бум…, от которого дрожал пол. Каждый удар сопровождался всплеском света в его глубине. Но в этом биении была странная, тревожная пустота. Как в идеально отстроенном, но бездушном оркестре.

Толпа замерла в восхищении. Но Макар, с его обострённым чувством «резонанса места», почувствовал неладное. Это биение было похоже не на жизнь, а на её пародию. Оно не излучало ничего, кроме холодной, одинокой мощности.

И тут случилось неожиданное. Рядом с Макаром стоял пожилой механик с говорящей тростью (трость ворчала: «Куда жмёшь, старый дурак!»). От восторга он выронил свою заводную канарейку в клеточке. Птичка, падая, чирикнула от страха – живым, трепетным, совсем не механическим звуком.

«Сердце» вдруг захрипело. Его биение сбилось. Свет внутри вспыхнул алым, а затем зелёным. Из глубины конструкции донёсся не звук, а прямо в голову всех присутствующих проецировалось чувство – жгучего любопытства, смешанного с болезненной тоской по чему-то мелкому, хрупкому, живому. По тому самому чириканью.

В павильоне воцарилась гробовая тишина. А потом «Сердце» издало последний, жалобный гул и… замерло. Свет погас. Тишина стала оглушительной.

Ярцев побледнел. Его бесстрастное лицо исказила едва сдерживаемая ярость. Он обвёл толпу ледяным взглядом.

– Кто. Это. Сделал.

Все застыли. Макар инстинктивно отступил на шаг, и его галстук-пылесос, почуяв волнение, загудел громче обычного. Звук был ничтожным, но в мёртвой тишине он прозвучал, как сирена. Взгляд Ярцева упал на него.

– Вы, – тихо, но отчётливо сказал Ярцев, указывая на Макара. – С вашим… примитивным аксессуаром. Вы что-то почувствовали. До этого. Я видел ваше лицо. Вы не восхищались. Вы… жалели его.

Он сделал шаг вперёд, и толпа инстинктивно расступилась.

– Я приглашал сюда искателей гармонии. А вы… что вы такое принесли в мой зал? И что вы сделали с моим «Сердцем»?

Макар стоял, чувствуя, как десятки глаз впиваются в него. Интрига из абстрактной стала очень личной и очень неприятной. Он ничего не сделал. Но он, кажется, единственный, кто понял, что случилось. «Сердце» тосковало не по новой детали или настройке. Оно тосковало по несовершенству настоящей жизни. По пугливой канарейке, по случайному звуку, по чьей-то неловкости. И этот миг живой, хрупкой реальности убил его искусственный, выверенный до наносекунды ритм.

Теперь ему предстояло объяснить это человеку, который, судя по всему, ненавидел несовершенство больше всего на свете. И который смотрел на него так, будто Макар был бракованной деталью, которую нужно немедленно изъять и утилизировать.