Читать книгу Несомненно. О вещах, не требующих доказательств - - Страница 22

Допустим, читатель – человек добросовестный и скептически настроенный. Он не хочет принимать утверждения на веру. Он хочет проверить.

С чего начать?

Возьмём простой пример: возраст Земли. Нам говорят, что ей примерно четыре с половиной миллиарда лет. Это утверждение основано на радиометрическом датировании – измерении соотношения изотопов в горных породах. Метод, как нам объясняют, надёжен и многократно подтверждён.

Читатель хочет проверить. Что ему для этого нужно?

Во-первых, образцы пород. Не любых – определённого типа, из определённых геологических слоёв. Где их взять? Геологические службы и университеты имеют коллекции. Доступ к ним ограничен. Можно, конечно, поехать в нужное место и добыть образцы самостоятельно. Для этого потребуется знать, куда именно ехать, какие породы искать и как их правильно извлечь. Эти знания, в свою очередь, получены из той самой системы, которую мы хотим проверить.

Во-вторых, оборудование. Радиометрическое датирование требует масс-спектрометра – прибора стоимостью от нескольких сотен тысяч до нескольких миллионов долларов. Требуется также лаборатория с контролируемыми условиями, чтобы избежать загрязнения образцов. Требуется персонал, обученный работе с оборудованием. Всё это, как правило, находится в университетах и исследовательских институтах – то есть в той самой системе.

В-третьих, методология. Нужно знать, как интерпретировать результаты. Какие изотопы измерять, какие поправки вносить, какие допущения делать о начальных условиях. Эта методология разработана геохронологами – специалистами, работающими в рамках той же парадигмы.

Иными словами, чтобы независимо проверить утверждение о возрасте Земли, нужно либо стать частью системы, либо построить параллельную систему с нуля. Первый вариант лишает проверку независимости. Второй требует ресурсов, недоступных частному лицу.

Случайность, не иначе: это верно практически для любого крупного научного утверждения.

Чтобы проверить данные о температуре на Марсе, нужен доступ к аппаратуре космического агентства – или собственный космический аппарат. Чтобы проверить существование бозона Хиггса, нужен коллайдер стоимостью в тринадцать миллиардов долларов. Чтобы проверить данные о глубоководных течениях, нужны исследовательские суда с соответствующим оборудованием. Чтобы проверить генетические исследования, нужна лаборатория с секвенаторами.

Во всех случаях прослеживается один и тот же паттерн: проверка требует ресурсов, которые контролируются теми, чьи утверждения мы хотели бы проверить. Это не заговор – это структура. Современная наука стала настолько сложной и дорогостоящей, что независимая верификация практически невозможна для тех, кто находится вне системы.

Стоит задуматься о том, что это означает эпистемологически. Мы привыкли считать науку системой проверяемого знания. Это её главное отличие от религии и метафизики – так нас учили. Научные утверждения, в отличие от догм, можно проверить. Но можно ли? Кем? При каких условиях? Если проверка доступна только тем, кто уже принадлежит к системе и разделяет её допущения, – насколько это отличается от религиозной верификации, где богословы проверяют работы друг друга на соответствие доктрине?

Можно возразить: но ведь разные агентства проверяют друг друга. Европейское космическое агентство может проверить данные NASA. Китайские учёные могут проверить американские исследования. Это правда – и это важно. Но здесь есть нюанс.

Все эти агентства и научные сообщества работают в рамках одной парадигмы. Они используют одни и те же методы, одни и те же теоретические основания, одни и те же критерии достоверности. Европейский учёный, проверяющий американского коллегу, не ставит под сомнение саму рамку – он проверяет, правильно ли коллега применил общие правила. Это важная работа, но это не внешняя проверка. Это внутренний аудит.

Представим себе бухгалтерскую фирму, где разные отделы проверяют работу друг друга. Это полезно для выявления ошибок и недобросовестности отдельных сотрудников. Но если сама методология бухгалтерского учёта содержит системную ошибку – внутренний аудит её не обнаружит. Для этого нужен кто-то, кто смотрит на систему снаружи, с других позиций.

Или представим себе судебную систему, где судьи проверяют приговоры друг друга. Апелляционный суд может отменить решение суда первой инстанции – но только на основании тех же законов и процедур. Если несправедливость заложена в самом законе, внутренняя проверка её не выявит. Для этого нужен законодатель – кто-то, стоящий над системой.

Где находится это «снаружи» для современной науки? Философия науки существует, но она не производит эмпирических данных – она анализирует методологию. Альтернативные эпистемологии – религиозные, традиционные, интуитивные – давно маргинализированы и не имеют институциональной силы. Независимые исследователи-любители существуют, но у них нет ресурсов для серьёзной работы, и их результаты не признаются сообществом.

Возникает своеобразный парадокс. Чтобы твоя проверка была признана валидной, ты должен использовать методы, признанные системой. Но если ты используешь методы системы, ты уже не внешний проверяющий – ты часть системы. А если ты используешь другие методы, твои результаты не признаются. Круг замыкается.

Этот парадокс не нов. Он был известен ещё древним грекам под названием «проблема критерия»: чтобы оценить инструмент измерения, нужен другой инструмент, а чтобы оценить тот – третий, и так далее. Где-то цепочка должна оборваться. Где-то мы должны просто принять что-то на веру. Вопрос лишь в том, осознаём ли мы этот момент принятия на веру или прячем его за словами «доказано» и «установлено».

Это похоже на ситуацию, описанную в известной метафоре: нельзя выйти из матрицы, используя инструменты матрицы. Если всё, что ты знаешь и умеешь, получено изнутри системы, как ты можешь проверить саму систему?

Здесь не утверждается, что система намеренно построена так, чтобы исключить внешнюю проверку. Скорее всего, это побочный эффект специализации и усложнения. Наука стала слишком сложной для любителей – и это, вероятно, неизбежно. Но следствие остаётся: мы вынуждены доверять системе, потому что у нас нет практической возможности её проверить.

Доверие – не плохая вещь. Общество не может функционировать без доверия. Но есть разница между осознанным доверием и слепой верой. Осознанное доверие говорит: «Я не могу проверить, но я понимаю, почему не могу, и я выбираю доверять». Слепая вера говорит: «Это доказано, это несомненно, сомневаться – глупо». Первое – позиция взрослого человека. Второе – позиция, которую нам предлагают занять.

Разница существенна. Осознанное доверие допускает возможность ошибки – своей или системы. Оно готово к пересмотру. Слепая вера ошибки не допускает. Она воспринимает сомнение как оскорбление, а сомневающегося – как врага. Осознанное доверие – это отношения между взрослыми людьми. Слепая вера – это отношения между пастырем и паствой.

Здесь возникает ещё одно наблюдение. Система не просто затрудняет проверку – она активно стигматизирует сомневающихся. Человек, задающий неудобные вопросы о методологии или данных, рискует получить ярлык «отрицателя» или «конспиролога». Это создаёт дополнительный барьер – социальный. Даже если у кого-то есть ресурсы и желание проверить, социальная цена такой проверки может оказаться слишком высокой.

Было бы несколько опрометчиво утверждать, что это сделано намеренно. Вероятнее всего, это просто защитный механизм любой устоявшейся системы – отторжение чужеродных элементов. Иммунная система не различает полезные и вредные вторжения – она отторгает всё внешнее. Академическое сообщество, по всей видимости, работает по тому же принципу.

Но для нашего читателя, желающего проверить утверждения самостоятельно, результат один: практическая невозможность. Он может либо принять систему и стать её частью, либо остаться снаружи и смириться с тем, что его сомнения никогда не будут услышаны. Третьего варианта структура не предусматривает.

Это не означает, что система обязательно ошибается. Быть может, всё, что нам говорят, – правда. Не исключено, что методы безупречны, данные точны, выводы верны. Здесь не утверждается обратное. Отмечается лишь: у нас нет способа это узнать. Мы можем только верить – или не верить. Но называть это «знанием» было бы некоторым преувеличением.

Впрочем, вероятно, дело не в злом умысле и не в структурных ограничениях. Допустим, система просто так устроена – и это единственный способ, которым она может быть устроена. Быть может, сложность современного знания делает внешнюю проверку невозможной по определению, и нам остаётся только выбирать, кому доверять.

Если это так – возникает вопрос о природе этого доверия. На чём оно основано? Как оно поддерживается? И кто определяет, кому следует доверять?

Разумеется, эти вопросы не имеют никакого практического значения.