Читать книгу Несомненно. О вещах, не требующих доказательств - - Страница 26

Священник в средневековой Европе выполнял функцию посредника. Между Богом и человеком, между истиной и профаном, между сакральным текстом и неграмотной паствой. Библия существовала на латыни – языке, недоступном большинству. Священник переводил, интерпретировал, объяснял. Прихожанин не мог проверить точность перевода. Он мог только доверять. Более того, попытка самостоятельного прочтения не поощрялась. Перевод Библии на народные языки долгое время считался деянием опасным, едва ли не еретическим. Истина, по-видимому, требовала посредника.

Эксперт в современном мире выполняет функцию посредника. Между природой и человеком, между истиной и профаном, между научной статьёй и неподготовленной аудиторией. Статья в Nature существует на языке, недоступном большинству, – не латынь, но специализированный жаргон, насыщенный терминами, формулами, ссылками на другие статьи, которые, в свою очередь, написаны тем же жаргоном и содержат ссылки на третьи статьи. Эксперт переводит, интерпретирует, объясняет. Обыватель не может проверить точность интерпретации. Он может только доверять. Более того, попытка самостоятельной интерпретации не поощряется. Человек без соответствующего образования, высказывающий мнение о научном вопросе, рискует получить ярлык, функционально эквивалентный средневековому обвинению в ереси. Истина, по-видимому, по-прежнему требует посредника.

Содержание, разумеется, различно. Но структура идентична. Посредник, обладающий монополией на интерпретацию, и аудитория, лишённая возможности проверки.

Параллели множатся, если присмотреться внимательнее.

Катехизис – текст, содержащий основы веры в форме вопросов и ответов, – выполнял функцию стандартизации. Каждый верующий должен был знать определённый набор истин в определённой формулировке. Отклонение от формулировки вызывало подозрение: кто формулирует иначе, возможно, и верит иначе. Учебник выполняет ту же функцию. Каждый образованный человек должен знать определённый набор фактов в определённой формулировке. Экзамен проверяет не понимание – воспроизведение. Правильный ответ определён заранее. Студент, давший верный по существу, но нестандартный по форме ответ, рискует получить сниженную оценку. Система ценит единообразие. Это, разумеется, педагогическая необходимость, не идеологическая.

Еретик – человек, усомнившийся в официальной доктрине, – подвергался отлучению. Его изгоняли из сообщества верующих, лишали права голоса, объявляли опасным для окружающих. Важно отметить: содержание сомнения не имело значения. Еретик мог быть прав – это выяснялось иногда столетия спустя. Но в момент отлучения значение имела лишь сама дерзость сомнения. Человек, которого сегодня называют конспирологом – то есть усомнившийся в официальном нарративе, – подвергается деплатформингу. Его изгоняют из информационного пространства, лишают права голоса, объявляют опасным для окружающих. Здесь не утверждается, что все получившие такой ярлык правы – среди них, несомненно, есть и заблуждающиеся. Отмечается лишь, что содержание сомнения и в этом случае вторично. Человек может впоследствии оказаться прав – это случается чаще, чем принято признавать. Но в момент изгнания значение имеет лишь сам факт отклонения от консенсуса. Терминология обновилась. Механизм сохранился.

Индульгенция – документ, удостоверяющий прощение грехов, – выдавалась церковью за определённые заслуги или пожертвования. Система создавала зависимость: верующий нуждался в церкви для спасения души. Грант – документ, удостоверяющий право на исследование, – выдаётся институтами за определённые заслуги и обещания. Система создаёт зависимость: исследователь нуждается в институтах для продолжения работы. Исследователь без гранта существует, но его существование, как бы это выразиться, несколько затруднено. Оборудование стоит денег. Публикации требуют аффилиации. Конференции – регистрационных взносов. Учёный-одиночка, работающий вне системы, – фигура романтическая, но редкая. Как и верующий, практикующий веру вне церкви.

Собор, на котором определялась официальная доктрина, собирал авторитетных представителей церкви для выработки консенсуса. Никейский собор 325 года определил, во что надлежит верить относительно природы Христа. Несогласные – ариане – были объявлены еретиками. Не потому, что их аргументы были слабее. Потому что они оказались в меньшинстве. Экспертная комиссия, определяющая научную политику, собирает авторитетных представителей науки для выработки консенсуса. Комиссия определяет, во что надлежит верить относительно климата, вирусов, питания. Несогласные объявляются маргиналами. Не всегда потому, что их аргументы слабее. Иногда – потому что они в меньшинстве. Голосование, разумеется, не имеет отношения к истине – истина не демократична. Но голосование определяет, что будет считаться истиной. Это несколько разные вещи.

Папская непогрешимость – доктрина, согласно которой папа не может ошибаться в вопросах веры и морали, – была формализована в 1870 году, хотя практиковалась и ранее. Доктрина не утверждала, что папа всезнающ. Она утверждала, что в определённых вопросах его суждение окончательно. Оспаривать – ересь. Научный консенсус – представление, согласно которому согласие экспертов не может быть ошибочным в вопросах их компетенции, – формализации не подвергался, но практикуется повсеместно. Представление не утверждает, что эксперты всезнающи. Оно утверждает, что в определённых вопросах их коллективное суждение окончательно. Усомниться в консенсусе – признак либо невежества, либо злого умысла. Третьего варианта – добросовестного несогласия компетентного человека – не предусмотрено. Или, точнее, предусмотрено: такой человек автоматически переквалифицируется в некомпетентного.

Исповедь – практика признания грехов перед священником – выполняла функцию контроля. Верующий регулярно отчитывался о своих мыслях и поступках. Священник знал, о чём думает паства. Сомнения фиксировались. Отклонения замечались. Система работала не только как механизм прощения, но и как механизм наблюдения. Современный человек регулярно отчитывается о своих мыслях и поступках – в социальных сетях, перед работодателем, перед алгоритмами, которые знают о нём больше, чем любой средневековый духовник. Сомнения фиксируются. Отклонения замечаются. Форма изменилась. Функция – несколько менее. Впрочем, современная версия эффективнее: она не требует посещения специального здания в определённое время. Она работает непрерывно.

Перечисление можно продолжить, но есть риск утомить читателя. Достаточно отметить закономерность: для каждого элемента религиозной структуры обнаруживается функциональный аналог в структуре современной. Случайность? Возможно. Конвергентная эволюция институтов, выполняющих сходные задачи? Не исключено. Сознательное копирование? Утверждать не берусь. Неизбежность любой системы, претендующей на монополию истины? Вопрос остаётся открытым.

Замечу лишь, что если бы некто задался целью создать механизм контроля над знанием, структурно неотличимый от религиозного, но свободный от религиозной терминологии, – результат выглядел бы примерно так. Посредники между истиной и профанами. Специальный язык, недоступный непосвящённым. Иерархия авторитетов. Ритуалы инициации. Механизмы наказания инакомыслящих. Монополия на определение того, что считается истиной. Но это, разумеется, совпадение. Автор не утверждает связи. Несомненно.

Возникает, однако, вопрос более существенный. Структурное сходство – наблюдение любопытное, но само по себе ничего не доказывающее. Армия и корпорация тоже структурно сходны – иерархия, субординация, форма, – но никто не утверждает их тождества. Что делает параллель между религией и наукой-как-институтом более значимой?

Ответ, возможно, в одной универсальной формуле. Формуле, которая работает в обоих случаях. Формуле, которая является не следствием структуры, а её причиной. Формуле, которую произносили священники на латыни и которую произносят эксперты на языке своей специальности.

Но об этом – в следующем разделе.