Читать книгу Несомненно. О вещах, не требующих доказательств - - Страница 23

На этом месте читатель, возможно, ожидает разоблачений. Тайный комитет. Секретные протоколы. Люди в тёмных комнатах, решающие, что будет считаться истиной. Это было бы драматично. Это было бы понятно. Это дало бы ясного врага и простое объяснение.

Придётся разочаровать.

Для функционирования описанной системы никакой заговор не требуется. Не нужен тайный комитет. Не нужны секретные соглашения. Достаточно обычных человеческих стимулов, действующих в определённой структуре. Результат возникает сам собой – как возникает узор в калейдоскопе, когда его поворачивают.

Рассмотрим, как работает академическая карьера. Молодой учёный хочет получить должность, публикации, гранты. Для этого ему нужно публиковаться в хороших журналах. Чтобы публиковаться, нужно пройти рецензирование. Рецензенты – его старшие коллеги, которые уже добились успеха в рамках существующей парадигмы. Они оценивают работу по критериям, которые сами считают правильными. Работа, подтверждающая консенсус, проходит легче. Работа, противоречащая ему, требует исключительных доказательств – и даже тогда может быть отвергнута как «методологически спорная».

Молодой учёный быстро понимает правила игры. Он не глуп. Он видит, какие темы получают финансирование, какие статьи публикуются, какие карьеры складываются успешно. Он адаптируется. Не потому, что его заставляют – потому, что хочет есть, платить за жильё, кормить семью. Он выбирает темы, которые «перспективны». Формулирует гипотезы, которые «проверяемы». Приходит к выводам, которые «согласуются с существующими данными». Через двадцать лет он сам становится рецензентом и оценивает работы молодых коллег по тем же критериям.

Что происходит с теми, кто не адаптируется? Они не получают грантов. Не публикуются в ведущих журналах. Не получают постоянных позиций. Постепенно выдавливаются на периферию – или вовсе уходят из академии. Система не наказывает их – она просто не вознаграждает. Этого достаточно. Естественный отбор работает не через уничтожение неприспособленных, а через их меньший репродуктивный успех. В академии «репродуктивный успех» – это аспиранты, продолжающие твою линию исследований.

Никто не сговаривался. Никто не инструктировал. Система воспроизводит себя через обычные механизмы карьерного отбора.

Рыбы в косяке плывут в одном направлении не потому, что договорились. У них нет языка для переговоров и мозга для заговора. Они следуют простым правилам: держись рядом с соседом, двигайся в ту же сторону, избегай хищников. Из миллионов индивидуальных решений возникает единое движение – красивое, координированное, как будто управляемое единой волей. Но воли нет. Есть только структура стимулов.

То же самое можно сказать о научном сообществе. Каждый отдельный учёный принимает рациональные решения в своих интересах. Он не участвует в заговоре – он просто хочет успешную карьеру. Но совокупность этих индивидуальных решений создаёт систему, которая движется в определённом направлении и сопротивляется изменению курса.

Грантовые комитеты – ещё один механизм. Кто решает, какие исследования получат финансирование? Эксперты в соответствующих областях. Кто эти эксперты? Люди, добившиеся признания в рамках существующей парадигмы. Какие проекты они считают перспективными? Те, которые развивают направления, в которых они сами работают. Какие проекты они считают сомнительными? Те, которые ставят под вопрос основания их собственной работы.

Это не коррупция и не злой умысел. Это человеческая природа. Мы все склонны считать важным то, чем занимаемся сами. Мы все склонны скептически относиться к тому, что противоречит нашему опыту. Эксперт, всю жизнь работавший в рамках определённой теории, искренне убеждён в её правильности – иначе он не посвятил бы ей жизнь. Когда его просят оценить проект, ставящий эту теорию под сомнение, он искренне находит в нём методологические изъяны. Он не врёт. Он просто не может видеть иначе.

Психологи называют это «предвзятостью подтверждения» – склонностью замечать то, что согласуется с нашими убеждениями, и игнорировать то, что им противоречит. Это не порок отдельных людей – это свойство человеческого познания. Эксперты не исключение. Они такие же люди, с теми же когнитивными искажениями. Разница лишь в том, что их искажения получают институциональную поддержку и называются «профессиональным суждением».

Система образования работает по тому же принципу. Учебники пишут успешные учёные. Они включают в учебники то, что считают установленным – то есть то, на чём построена их карьера. Студенты усваивают это как основу. Те из них, кто усвоил лучше всех, становятся профессорами и пишут следующее поколение учебников. Круг замыкается. Знание воспроизводится не потому, что кто-то следит за его воспроизводством, а потому, что так устроен отбор.

Медиа добавляют свой слой. Журналист, пишущий о науке, обращается к экспертам. Кто считается экспертом? Тот, кого признаёт академическое сообщество. Журналист не может самостоятельно оценить, прав эксперт или нет – у него нет квалификации. Он может только выбрать, какого эксперта цитировать. Естественно, он выбирает признанных – это безопаснее для репутации. Мнение непризнанного учёного он либо игнорирует, либо подаёт как «маргинальную точку зрения». Не из злого умысла – из профессиональной осторожности.

Всё это создаёт систему, обладающую замечательной устойчивостью. Она не нуждается в координации, потому что каждый элемент действует предсказуемо. Она не нуждается в принуждении, потому что стимулы достаточно сильны. Она не нуждается в цензуре, потому что нежелательные идеи отфильтровываются на ранних стадиях – ещё до того, как станут публичными.

Эта устойчивость имеет интересное следствие. Систему почти невозможно изменить изнутри. Любой реформатор, поднявшийся достаточно высоко, чтобы иметь влияние, уже прошёл отбор на лояльность. Он может искренне хотеть изменений – но его представление о том, какими должны быть изменения, сформировано самой системой. Он предложит косметические реформы, не затрагивающие основ. А если предложит радикальные – потеряет влияние.

Было бы опрометчиво утверждать, что это плохо. Быть может, это единственный способ организовать производство знания в сложном обществе. Не исключено, что альтернативы были бы хуже. Вероятно, консенсус, при всех его недостатках, чаще оказывается прав, чем неправ. Всё это – допустимые предположения.

Но возникает вопрос: является ли описанное объяснением или оправданием?

Объяснение говорит: вот как это работает. Оправдание говорит: и это хорошо. Здесь предлагается объяснение. Оценка остаётся читателю.

Есть, однако, одно наблюдение, которое стоит сделать. Описанная система – система самовоспроизводящегося консенсуса – обладает определёнными свойствами. Она хороша для постепенного накопления знаний в рамках принятой парадигмы. Она плоха для радикального пересмотра оснований. Она эффективно отсеивает ошибки, укладывающиеся в существующие категории. Она неэффективна против ошибок, встроенных в сами категории.

Это не критика – описание. Любая система имеет свои сильные и слабые стороны. Вопрос в том, осознаём ли мы эти слабые стороны или делаем вид, что их нет.

Когда нам говорят «наука доказала», подразумевается, что существует надёжный метод установления истины. Но если «наука» – это описанная система с её встроенными механизмами самовоспроизводства и сопротивления изменениям, то утверждение «наука доказала» означает нечто более скромное: «консенсус людей, работающих в определённой системе стимулов, склоняется к определённому выводу».

Это не то же самое, что «истина установлена». Это ближе к «влиятельная группа профессионалов пришла к согласию». Согласие может быть верным. Может быть ошибочным. История знает примеры и того, и другого.

Здесь не утверждается, что научный консенсус обычно ошибается. Отмечается лишь, что механизм формирования консенсуса не гарантирует истинности. Это разные вещи. Консенсус – социальный феномен. Истина – эпистемологический. Они могут совпадать. Могут не совпадать. Предполагать, что они всегда совпадают, – акт веры, не знания.

И ещё одно наблюдение. Если система работает так, как описано, – без заговора, через обычные стимулы, – то её невозможно «разоблачить» в привычном смысле. Нет злодеев, которых можно наказать. Нет тайных документов, которые можно опубликовать. Есть только структура, которая делает то, для чего предназначена. Вопрос «кто виноват?» теряет смысл. Остаётся только вопрос «как это работает?».

Это, пожалуй, самое неудобное открытие. Мы привыкли искать виновных. Нам проще думать, что где-то есть плохие люди, которые нас обманывают. Тогда проблема решаема: найти плохих людей и наказать их. Но если плохих людей нет – если система состоит из обычных людей, делающих обычные вещи в своих обычных интересах, – то что делать?

На этот вопрос мы ещё попытаемся ответить. Насколько успешно – судить читателю. Несомненно, ответ не вызовет возражений.