Читать книгу Баренцов. Экипаж «Йотуна» - - Страница 8

– Какого чёрта там происходит!? – голос капитана в рации был похож на скрежет металла.

Артур поднялся с пола, чувствуя, как ноет челюсть. Напротив, возле изуродованного столика, лежал Никита. Неподвижный. Из-под него медленно, но неумолимо расползалась по полу тёмная лужа крови. Над ним стояла Злата. Она не двигалась. Смотрела на свои руки, как будто впервые их видела.

Дверь распахнулась, и в комнату влетел капитан.

Его взгляд метнулся от Артура к Злате, к луже крови – и в его глазах мелькнуло не раздражение, а что-то вроде усталой боли.

– Злата, опять?.. – сказал он тихо.

Она вздрогнула и, не глядя, шагнула к нему, прижавшись лбом к его плечу. Он автоматически обнял её, погладил по волосам. Этот жест был настолько привычным, настолько отстранённо-нежным, что от него стало холодно. Артур почувствовал себя лишним в комнате.

– Капитан, он истекает, – выдавил Артур, указывая на Никиту.

Капитан медленно оторвался от Златы. Мягкость с его лица испарилась, сменившись холодной, деловой злобой.

– Твой головняк, ты его и вытаскивай. По твоему досье – ты умеешь всего понемногу, вот и вспоминай учебники. Злата тебе поможет.

Сказав это, капитан пошёл обратно управлять подлодкой.

Вместе они осторожно повернули Никиту, и положили на диван. На пояснице зиял аккуратный, но глубокий горизонтальный разрез. Старые швы разошлись. Рана была свежей, недельной давности максимум.

– Что?.. Я же не бил его по почкам?.. – в голове у Артура щёлкнуло: ножницы, нитки, антисептик. Уроки экстренной медицины. Он сорвал с пояса Никиты многофункциональный нож, выдернул из ближайшей аптечки шовный набор. Руки дрожали, но действовали на автомате: очистка, несколько грубых, но крепких стежков, тугая повязка. Кровотечение замедлилось, потом остановилось.

– Жив, – констатировал Артур себе и Злате, вытирая окровавленные руки о брюки. Она отступила и обратно села за барный стул, развернувшись спиной к своей вине.

В комнате остались трое: два выживших и один полуживой. Тишину нарушал только ровный гул двигателя и прерывистое дыхание Никиты.

Артур плюхнулся на барный стул рядом. Всё тело ныло: челюсть, рёбра, спина. Злата молча сидела рядом, и снова разглядывала татуировки на своих предплечьях, водя пальцами по сложным узорам, как будто читая шрифт Брайля.

– Фух, знаешь, Злата, тебе-то через час или два идти отдыхать, а мне идти только работать. Круто, конечно, – упав на барную стойку головой и сделав из руки своеобразную «подушку», сказал Артур. – Надо бы поспать хоть немного. Ох…

Злата же, посмотрев на Артура, сверкнула глазками и виновато уставилась в пол. Одной рукой она поглаживала себя по предплечью другой руки, иногда переводя взгляд, рассматривая свои самые разнообразные татуировки. Это её успокаивало, ведь в таком скрупулёзном и проработанном рисунке было на что посмотреть и отвлечься. От самых разнообразных дивовидных узоров до настоящих произведений искусства в виде изящно нарисованных кораблей и подлодок с малейшей точностью к деталям и к каждому штриху по отдельности. Невероятная проработка рисунка бросалась в глаза даже самому невооружённому глазу: каждый шрам, каждая родинка, каждая пометина под ним была частью всей композиции. Каждый шрам был впадиной или огромным ущельем, каждая родинка – иллюминатором или частью большого узора, каждая пометина – ржавчиной или тенью. Всё было на своих местах. Ничего не было забыто, но стало частью чего-то большего, совершенно иного и прекрасного. Теперь шрам не напоминал о каком-то ужасном событии, но был частью рисунка, который ты каждый раз вспоминал в голове, взамен того, что вспоминать нет желания. Всё на её руке было как живое, проработано с любовью к мелочам, словно нарисовано не художником, но настоящим скульптором, умеющим не просто «изобразить», но заставить жить произведение, другой, иной жизнью. Смотря работу такого мастера, ненароком или вполне целенаправленно, ты погружаешься в этот мир, его собственноручно созданный мир, который он выбил на клочке бумаги, стали или пусть даже коже. Рука мастера не знает границ. Он может рассказать историю на чём угодно и погрузить в свой мир без остатка, в свою фантазию, которая ничем не ограничена. И которая подарит совсем другой, необычный опыт, который привнесёт что-то хорошее и новое, заменит что-то плохое и старое.

– Да ладно… ещё отосплюсь… – Артур одним глазком глянул на диван и лежащего на нём Никиту. – А он… Нечего было лезть. Ты всё-таки опытный солдат с чёткими и отработанными рефлексами. А кстати… кто тебе набил их? – он пальцем указал на произведение искусства, набитое на её руках, которое он разглядывал вместе с ней. – Очень красиво, никогда такого не видел.

Она тут же подняла свой взгляд на Артура, после посмотрела куда-то в сторону и тут же слегка улыбнулась, будто бы вспомнила что-то приятное, потом снова перевела взгляд на него и кивнула в сторону «мостика».

– Ого-о, это капитан набил? Вау… он настоящий мастер… Ему бы художником работать, а не вот это всё. Он их набивал тебе постепенно?

Она кивнула.

– Какая твоя любимая?

Она снова посмотрела куда-то в сторону, а после широко улыбнулась, пару раз моргнула глазками, тронула себя за ухо. После чего повернулась к Артуру своим правым плечом, подвернула рукав и показала своё тату на мускулистом плече.

Это была золотая рыбка, как из той известной сказки, давно забытого автора. Она была огромной, и её хвост уходил рисунком куда-то до лопатки. Набита она была ярко-жёлтой краской, которая заметно выцвела за всё время, хоть и не утратила былой шарм. Выполнена эта работа была не так подробно, как все остальные, но сама рыбка была нарисована мило и как-то вычурно, будто рисовал её совсем не капитан.

– Ух-ты, миленько. Хороший рисунок. Почему он твой любимый?

Как только он задал этот вопрос, она тут же поднялась и пошла за барную стойку. На этот вопрос она либо не могла ответить, либо не хотела, либо всё сразу. Как ни в чём не бывало, снова с тем же «безразличным» выражением лица, она открыла барный шкафчик и достала из него баночку с зёрнами кофе, после чего взяла оттуда же ручную кофемолку и стала готовить кофе.

– Хм, ну неплохо поговорили… – сказал Артур, почесав затылок. – Ну ладно… пойду тоже себя подлатаю и отдохну немного заодно. – Он встал с барной стойки и направился к креслу. Сесть в него для Артура было настоящей сказкой, особенно после многочасовой работы. Синяки на теле всё ныли, а спина, видимо, была не совсем довольна его выкрутасами с Никитой. Чертовски хотелось спать. И, откинувшись на спинку кресла, полностью расслабившись, закрыв глаза и почти погрузившись в пучину сновидений, он услышал тяжёлое кряхтение и стон:

– В-о-ды… – прохрипел Никита.

Артур открыл глаза. Он не спал, просто сидел с закрытыми веками, пытаясь заглушить боль в челюсти. Слова Никиты вернули его в реальность. Медленно, как старик, он повернул голову.

– Очнулся. Я думал, что уже в океан тебя надо выкидывать, – голос Артура был плоским, без злобы. Просто констатация.

– От меня вы так просто не избавитесь, хе-хе – Никита попытался усмехнуться, но гримаса превратилась в стон. – Всё горит. Спина, голова. Ты меня зашивал на живую?

– Я зашивал тебя на полу, пока ты истекал кровью. Качество работы – соответственное.

Пауза. Никита вглядывался в потолок, будто собирал мысли.

– Плохо зашил… Я бы жопой и то лучше сделал. – В его голосе не было язвительности, скорее профессиональная досада.

– Дыра на пояснице – это твоё «лучше»? – Артур не отрываясь смотрел на свои руки. Руки дрожали – от усталости, не от страха.

– Это не дыра. Это… переносная нычка, – Никита закрыл глаза. – Мои личные запасы там хранились.

Артур медленно перевёл на него взгляд. Его лицо не выражало ни шока, ни осуждения. Скорее интерес.

– Ты пронёс дозу в собственном теле, на случай, если сумки отнимут?

– Бинго, инженер. Хоть кто-то тут соображает, – Никита хрипло кашлянул. – И да, продал почку. Чтобы купить ещё. Замкнутый круг, знаешь ли. Красиво.

Артур молчал. Он смотрел на этого человека – на его болезненную худобу, трясущиеся веки, на упрямство в глазах, которое не смогли убить даже боль и доза. В нём не было ненависти. Была усталость на грани. Усталость от всей этой грязи, в которой они барахтались.

– Почему? – спросил он тихо. – Зачем тебе это?

– Чтобы не чувствовать, – ответил Никита так же тихо, глядя в одну точку. – Ни боли. Ни… всего этого. Ты думаешь, я не вижу, как на меня смотрят? Я вижу. И мне насрать. Но насрать – тоже чувство. Его тоже надо глушить.

Это было не оправдание. Это был диагноз, который он сам себе поставил, как доктор. И в этой беспощадности к себе вдруг проглянуло что-то человеческое. Что-то сломанное, но настоящее.

Артур тяжело вздохнул и поднялся. Движения его были медленными, будто каждое давалось с усилием.

– Встать можешь? Пойдём в медотсек, вколю тебе что-нибудь от боли. Что-то дельное.

– Вот это другое дело! – кривая улыбка тронула губы Никиты. – Да у тебя какая-то нездоровая любовь к всяким выродкам.

– Просто исполняю приказ капитана.

Артур вяло протянул руку. Не как другу, а как санитар больному. Никита посмотрел на протянутую руку, потом на лицо Артура. Взял её. Его хватка была слабой, липкой от пота. Он поднялся на ноги.

– Серёга… – начал Никита, когда они поднялись. – Я про него…

– Потом, – отрезал Артур. – Тебе хватило разборок уже. Мне тоже.

В этот момент их остановила Злата. Она молча передала Артуру кружку с дымящимся кофе. Без жестов и улыбки. Просто передала провизию, как на войне.

– Спасибо, – неловко кивнул Артур. Он не ждал от неё такого жеста.

– А мне, крошка? – фыркнул Никита.

Злата повернулась, посмотрела ему прямо в глаза – холодным, оценивающим взглядом. И наклонила вторую кружку так, чтобы горсть обжигающего кофе вылилась ему на руку.

Никита аж подпрыгнул.

– А-а-а, сука! Вот же амазонка безбашенная!

Она просто развернулась и ушла, не ответив ничего. Никита стоял, сжимая обожжённую руку, глядя ей вслед. На его лице не было злости. Было принятие своего положения в иерархии, и понимание: «Лучше с ней не связываться. Дура какая-то». Он кивнул, приняв поражение.

После чего они вдвоём похромали в медпункт, лечить не только головную боль, но и ожоги, попивая обжигающе-горячий кофеёк.

Не знаю, что пугает на глубине больше – отсутствие света, большое давление, тассалафобия или клаустрафобия, неизвестность, неопределённость, или же всё сразу. Вероятно, у каждого по-своему. Однако, как бы там ни было, у каждого человека одна нужда – найти утешение. Утешение своих страхов, своих переживаний. На глубине, где никогда не бывал солнечный свет, твоим утешением становится твоя подлодка. Она – твой бастион, твоя крепость, она становится почти что домом. Её стальные стены сдерживают тысячи тонн воды, которые могут убить тебя за несколько секунд. Гул реактора не даст сойти с ума в полной, беспросветной тишине, которая царит во мраке водной глади. Мёртвая, бесшумная тишина, нагоняющая панику, тут же прерывается разговором товарищей из соседней комнаты подлодки; писком, ещё некогда раздражавшего сонара; треском металлической брони, сдерживающей давление воды; шумом от работы винтов, которые можно было услышать даже стоя на другом конце лодки. И вот уже звуки, которые некогда раздражали, тут же стали твоим утешением, твоим маленьким уголком, в который хочется вернуться вновь и вновь.

«К чему я здесь вообще? Стоит ли оно того?» – сомневался Артур во всей миссии. – «Пока что всё, что я получил, это по лицу… Ни о какой „высшей цели“ речи не идёт, и не шло.»

Баренцов, вместе с Никитой, пробирался сквозь узкий коридорчик кают, чтобы пройти до медотсека. Только лишь смотря на кровать, Артур уже закрывал глаза и почти что засыпал на ходу. Останавливал его лишь Никита, подталкивающий и дающий изредка «остроумные» комментарии по поводу медлительности Артура.

– Слушай, задрал уже, – говорит раздражённо Артур. – Я не спал уже хрен знает сколько часов, или дней… Хорош меня подгонять. – Он отпил кофе, приготовленного Златой. – Хоть кофе попью немного за столько времени.

– Зато я, блин, отоспался, да так что аж швы разошлись. От храпа, наверное, да? – ответил ему Никита, как всегда сарказмом, по-настоящему упиваясь своим умением «словесных баталий». – Ещё вот и согрели кипяточком меня. Вау, просто шикарно.

– Большое самомнение ни к чему хорошему не приводит. Я думаю ты уже ощутил это своим лицом.

– Ты тоже что-то там ощутил. Скажи я неплохо тебя огрел?

– Слабовато, – сказал Артур, потирая свою челюсть. – У моей мамы удар и то поставлен лучше.

Проходя мимо своей каюты, он остановился, посмотрел на кружку кофе в руке. Горячий пар, исходивший от свежего напитка, грел не только его руки, но и что-то внутри – то, что не объяснить словами. Горький и неприветливый вкус казался таким сладким на губах, таким приятным и уютным, таким родным. Какое-то время, засматриваясь на свою сумку, он погрузился в свои воспоминания о былом.

Родной дом. Он варит свой любимый кофе, читая одну из своих любимых книг, и тут же он со своим учителем Якобом Павловичем пьют всё тот же напиток, обсуждая различные темы – будь то наука или личная жизнь. Всё это промелькнуло лишь на секунду, но вспомнил он целую жизнь – такую яркую и насыщенную. Былую, прошлую… В конце концов Артур сделал шаг вперёд и стал копаться в своей сумке со словами:

– Сейчас, подожди, кое-что возьму.

Через пару секунд поисков, сквозь целую гору вещей, он вытащил свою кружку, которую взял с дома. Кружку, с которой связаны все его самые лучшие воспоминания – кружку, из которой пил, сидя напротив лучшего друга, кружку, с которой углублялся раз за разом в самые удивительные и интересные книжные истории.

– Ха, а вот и она! – радостно объявил Артур, переливая кофе из стакана в свою родную чашу.

– Да это же полный набор «зануды». Максимализм – есть, «заучка» – есть, любимая кружка – есть. Может ли вообще человек быть таким занудой?

– Иногда сам себе удивляюсь, если честно. Но мы те, кто мы есть, так или иначе, – с грустью в голосе сказал Артур, даже не Никите, а скорее самому себе, даже немного удивляясь, как может измениться весь твой внутренний мир так быстро и так сильно.

– Э-э-э, что-то ты мрачнишь уж слишком, я же пошутил, понимаешь? Вот ты кадр, а… – Никита отчаянно старался потирать ладонью все свои синяки на теле, свою голову, свою рану на пояснице и новопоставленный ожог. Однако побоев у него было так много, что успеть за всем он не мог, отчего только сильнее бесился. – Боже-е-е, а-а-а! Я от болевого шока сейчас откинусь. Давай пошли, тут немного осталось.

Артур пошагал за Никитой, попивая по пути кофеёк. Пройдя через каюты, они зашли в комнату снаряжения, в которой воняло сыростью и плесенью, прямо как в балласте. Костюмы для погружения всё так же красовались на специальных стендах, ожидая своего носителя.

– Как думаешь… – спросил Артур, посмотрев на скафандры. – Сможем ли мы хотя бы примерить их по пути к станции или в открытый океан выйти?

– Надеюсь, что нет, – ответил Никита, бросив испуганный взгляд на них. – Мне, если честно, страшно до усрачки даже надевать этот костюм, не говоря уже о выходе за пределы подлодки.

– Темноты боишься?

– А чего б её и не бояться? Страшно, конечно, но меня, скорее всего, пугает неестественность этого, понимаешь. На подлодке и на родной станции достаточно много света, но выходя наружу, всё, что предстаёт перед тобой – тьма, которую даже нельзя осветить ни одним фонариком или прожектором в мире. А ещё эти костюмы, бр-р-р… Такое чувство, что это передвижной гроб.

– В целом да, понимаю тебя, страшно это всё. Но всё-таки любопытство берёт верх… Я бы хотел выйти и, хотя бы почувствовать всё на себе, как это ощущается, – с мечтательностью в голосе и искренним интересом произнёс Артур.

– Любопытные долго не живут, Артурка. Успокой свой подростковый максимализм и подумай лучше о том, что как только тебе предстоит выйти в открытый океан, то ты двести раз пожалеешь об этом. Потому что никакое любопытство не пересилит страх этого океана, который впечатается в память на всю жизнь. Люди раньше могли быть любопытными, изучая всякие леса и горы и этот, как его… Космос вроде. Судя по книжкам, если подняться на большую высоту над землёй, то попадёшь в пространство, отдалённо напоминающее эту водную бездну. Но суть-то в том, что как бы ты высоко ни поднимался, то всё равно под ногами родная земля. А ещё выше, далеко в небе – яркие светящиеся точки, точно светящийся планктон или биолюминесцентные водоросли, которые называли звёздами.

– Ты хочешь сказать, что здесь находиться страшнее, чем в космосе? Люди, исследовавшие космос, пребывавшие в космическом вакууме, испытывали точно такое же любопытство и страх от нахождения в пустоте. Ты вообще слыхал о размерах космоса? – прямолинейно, может, слегка грубо, Баренцов завалил его вопросами, на которые Никита даже не знал точного ответа.

– Ну, огромные, это понятно.

– Не просто огромные, а бесконечные! Представь только как это – находиться в бесконечно глубоком океане, с нескончаемыми границами. Это есть наша Вселенная, которую мы раньше активно исследовали, не боясь и не пугаясь ничего.

– Вот это ты речь затеял, конечно… Это страшно, понятно, тут не поспоришь. Но несмотря на бесконечность Вселенной, несмотря на ужасающую пустоту, несмотря на поглощающий тебя страх, всегда можно было опустить глаза и взглянуть на родной дом – Землю, на которой ты когда-то рос и жил, любил, играл, где все твои друзья и любимые родители… А у нас что? Куда мы можем посмотреть, к чему обратиться и что увидеть, кроме ничего, пустоты и тьмы? Где наше утешение, где наши звёзды, где наш дом, Артур? Всё вокруг чужое и опасное, нет тут ничего хорошего, кроме удовлетворения максималистических фантазий таких, как ты. – Никита чётко и быстро проговорил, что было у него на уме. Сложилось такое впечатление, что не Артур, а он сам долго вынашивал эту мысль, чтобы с кем-то наконец поделиться. Его лицо было максимально холодным и отстранённым, как и голос, источавший лишь небольшую, почти незаметную дольку печали.

– Где наш дом? Хм… – Артур опустил глаза и посмотрел на кружку кофе в руках. – Не знаю… Где тебе тепло и уютно может быть?

– Нет, Артур, дом – там, где нас ждут. И только там.

– В таком случае меня дома кое-кто ждёт.

– Хех, а меня в таком случае не ждёт никто. И ничто… – Никита опустил свой взгляд на пол, задумавшись о чём-то на мгновение. Но не дав себе и постоять пары секунд, он молча стал подниматься в медотсек. За ним последовал и Артур.

Запах медицинского спирта полностью пропитал небольшую комнату. Его незабываемый едкий аромат сразу же въелся в ноздри ребят, будто бы разъедая слизистую. Артур непроизвольно прикрыл нос, стараясь меньше дышать едкими испарениями. Никита же, привычный к такому запаху, лишь слегка шмыгнул носом, толком не обратив внимания на запах.

– А теперь магия… – с этими словами Никита подошёл к операционному столу, стоящему прямо в центре комнаты. Несмотря на старую и потёртую обивку в виде какого-то волокна, стол выглядел довольно неплохо, можно сказать даже «современно». Выглядел он по крайней мере намного лучше, чем такие же столы на станции. Этот стол имел подлокотники, множество точных приборов для операций, рычажки для регулировки положения тела оперируемого, полный набор качественного обследования. Никита сделал пару ударов по обивке стола, после чего схватил её своими тощими, длинными пальцами и со всей силы стал тянуть. Его пальцы то и дело соскальзывали из-за недостатка силы в них, но в конце концов, после нескольких попыток, у него получилось снять мягкую подушечку стола операций. Прямо под ней оказался целый склад разных препаратов, которые он притащил на корабль и которые уже были на корабле. Тайник был и правда неплох – Артур бы, к примеру, даже и не подумал, что под этой маленькой подушкой может быть столько места под нычку.

– Ага, вот где ты держишь своё добро, значит. Как ты вообще додумался туда что-то засунуть? – спросил его со свойственным любопытством Артур.

– Так тебе всё и расскажи. Секрет фирмы! Ну, а вообще, если ты мне поможешь кое с чем, то я так и быть расскажу, – ухмыльнулся Никита, не спуская глаз со своего схрона, стуча тонкими пальцами по железному основанию стола.

– Чем помочь?

– Ну, как ты можешь понять, нагнуться мне слегка сложновато, мягко говоря. В этом ты мне и поможешь. Посмотри… – Никита одним движением спустил с себя штаны. Без стеснения он почесал себе пах, прикрытый лишь тонкими-тонкими трусами, которые просвечивались даже слабенькой лампой.

– Фу, ёмаё, Никита, какого хрена!? – с отвращением отвернулся Артур.

– Да не мямли ты, в первый раз в жизни видишь член, понимаю. Но я не ради этого кальмара спустил штаны. Посмотри сюда лучше. – Никита выставил свою левую ногу и немного повернул её, чтобы можно было увидеть её заднюю часть. В большой подколенной ямке, на обратной части колена, красовался небольшой катетер белого цвета, плотно приделанный к телу, он словно слился с ним в одно целое, немного даже зарастя кожей. Было видно, что он у него уже давно.

– Это что… катетер что ли?..

– Именно так, а точнее – моя «гениальная идея». Знаешь, раньше, когда мне приходилось снимать верхнюю одежду, всех отталкивали мои синяки от уколов. Почему-то люди любят всех подряд осуждать, понимаешь? Особенно всякие «безвредные» хобби. Напрягало меня это, скажу честно, и я решил проблему довольно деликатно, как я считаю. Собственно, решение ты видишь своими глазами, если вид не загораживает мой громадный член, конечно.

– Это удобно вообще?.. Ну типа… Мог бы просто колоть в ноги, или, допустим, в места, где никто не увидит синяки.

– Ха! Сразу видно – профан. Уколоть-то да, уколю, есть множество мест, где можно это сделать непалевно, но мне лично было бы неприятно каждый раз колоть себе громадный шприц под яйца или в самую чувствительную часть ноги, мучаясь от боли. Ну в общем…

Никита, со спущенными штанами, нелепо повернулся, будто бы пингвин, делающий оборот вокруг своей оси. Тщательно роясь во множестве непонятных препаратов, чьи названия были понятны только ему, он спустя некоторое время достал небольшую ампулу с прозрачной жидкостью внутри. На боку у неё было написано еле заметными буквами «Морфин». Крепко держа эту ампулу в руке, другой рукой он быстро взял ближайший шприц, который тоже валялся в этой куче вещей. Судя по его виду, он был не раз использован.

– В общем, – обратился он к Артуру. – Полностью всасываешь всю ампулу и прямо мне в катетер, понял? Засовывай не сильно, а то проткнёшь мне нахрен ногу.

– Фух, ладно. Это всё в лечебных целях, – Артур взял ампулу и шприц. Его взгляд скользнул по Никите, и дыхание перехватило. Кожа в пятнах, как гнилой фрукт. Гноящаяся ссадина на ребре. И этот катетер, вросший в подколенную ямку, – словно чужеродный паразит. Артур резко отвел глаза, чувствуя, как его глаза и нос не справляются. Руки сами сделали, что надо – ввели, надавили. От одного прикосновения к этому телу подступала тошнота.

– О-о-о, хорошо-о… – голос Никиты сразу стал бархатным, пелена в глазах рассеялась. Он размял себе руки и плечи, заставил хрустеть шею, треск его костей слышался на всю комнату. – Так-с, что ты там хотел? Чтобы я тебе свой «секрет» рассказал? Не то чтобы это прям секрет, скорее небольшая фишка, которой я научился во время учёбы.

– И чему же ты научился?

– Ну… Ещё в те времена, когда я учился в колледже, одним из моих хобби, и, можно сказать, причиной почему я оттуда не вылетел, были проводимые мной операции, которые я начал чуть ли не с самого первого курса. Собственно, там, где столы были старше наших предков, я быстро понял, что под подушками много свободного места.

– О боже… Не дай боже кто-то бы к тебе попал, я бы лучше сам себя резал.

– Посмотрел бы я на тебя и на твою операцию по удалению аппендикса самому себе.

– Ага, попадал я уже один раз на неопытного и «зелёного» стоматолога, ещё в детстве, да так попал, что у меня теперь страх всяких операций. Бр-р-р, как вспомню… Его трясущиеся руки, вместе с дрелью, въехали мне прямо в десну. После такого хочется взять ситуацию в свои руки, знаешь ли.

– Это всё сраные заучки, Артурка, а я же был мастером своего дела. Пока они все сидели над своими заумными книжками, я творил искусство прямо на операционном столе. Но это не значит, что я их не читал… Просто чуть позже до них дошёл.

– Как ты вообще попал на операцию? Туда что всех подряд впускают?

– Честно говоря, не помню, тогда я был жёстко ужран. Вроде как я пришёл на «учёбу», но получилось так, что я ошибся этажом и зашёл на урок к последнему курсу, чего даже не заметил. Ведь я всё равно не следил, чему преподают у меня на занятиях. После этого урока у нас была практика, со вскрытием и прочим, и вот тогда у меня вышло засиять… Я, сам не знаю почему, стал работать так филигранно, что сделал работу как настоящий профи. Меня похвалил сам глава вуза, присутствующий на занятии, ведь с операциями и практикой в основном у студентов проблемы. Но когда он узнал, что я даже не с этого курса… То выгнал меня к чёрту оттуда. И я имею в виду не из операционной, нет, именно из колледжа. Но спустя время чудом восстановили. Не знаю, чудом моего отца или матери, или может ему пришло некое «озарение»… В любом случае с того момента я провёл сотни операций, показав себя самым настоя щим маэстро, из-за чего они закрывали глаза на мой разгульный образ жизни и малую посещаемость. И все операции были успешными, кроме одной…

Никита погладил себя по руке и сел на операционный стол, устроившись на мягкой подушке. В его глазах виднелась ничем не прикрытая печаль, настолько явная, что заметил бы любой. Взгляд тут же стал пустым и безучастным, безжизненным. Расширенные зрачки от большой дозы морфия чем-то пугали.

– Всё в порядке?.. Что за операция такая у тебя была.

– Да… не важно. Просто неудачная операция, всего-то. – Печальный взгляд сменился на беспокойный, его глаза забегали по всей комнате, участилось сердцебиение. Он стучал пальцами по столу всё быстрее и быстрее. – Э-э, м, а у тебя как учёба проходила? Могу поспорить, что ты точно те заучки из меда, сидел и зачитывался дни напролёт.

– Без теории в практике нечего делать, я же не «маэстро», как ты. Но и практики у меня время доставалось, по возможности. Дома, у моего учителя, было множество старых приборов ещё прошлого века, таких, которых ты больше не увидишь никогда. Представляешь, раньше можно было передавать любую картинку прямо через стеклянный экран. Я слышал об этом на уроках электротехники, но и представить не мог, насколько эта вещь продумана и качественно сделана. Якоб Павлович сказал мне тогда: «Коль хочешь, то разбирай на здоровье, всё равно телек не посмотришь здесь». Тогда я был просто невероятно счастлив. Не стану тебя грузить подробностями о устройстве этого чуда техники, но выполнена она просто невероятно! Гений, кто это создал, всё бы отдал, чтобы посмотреть что-то на нём. И это я не говорю о остальных вещах в его коллекции – уже не рабочих, или напрочь бесполезных. Они все достойны упоминания, но не все достойны твоего внимания. – Артур улыбнулся, как только заговорил о своём учителе. Воспоминания нахлынули на него в самый уязвимый момент. Он вспомнил себя любознательного и пытливого, свои ещё молодые руки, копающиеся в сложной электротехнике. Вспомнил его голос – несмотря на внушительный возраст, он был такой живой и энергичный, будто бы этот человек никогда и не старел. Вспомнил запах его дома – запах старой канифоли для пайки, запах масла и ржавого железа, запах постоянно готовящихся блюд на кухне его мастера.

– Не хватает мне этого… Приходить в его дом, беззаботно изучать разные вещи, которые никогда не видел, подпитывать свою любовь к неизвестному постоянным исследованием и созиданием, эх. – Артур глубоко вздохнул, еле сдерживаясь при Никите, чтобы не пустить слезу.

– Да ты что тут поник-то, дружок? Что бы ни было в прошлом, оно делает тебя таким, какой ты есть в настоящем. Поэтому, существуя сейчас, ты можешь постоянно оборачиваться назад и смотреть с улыбкой и приятной ностальгией на былое.

– А если я смотрю это не с ностальгией, а с печалью?

– А что такое ностальгия? Печаль воплоти – лёгкая, даже чем-то приятная, такая тонкая и почти незаметная нить, которую ты не можешь до конца разглядеть.

– Ты тоже так на прошлое смотришь? С легкой, приятной печалью?

– Я… – Никита изменился в лице, его брови насупились, глаза налились яростью. – Я смотрю на него с разочарованием, сожалением, обидой и гневом. Потому что это часть моей настоящей жизни, а не потому что часть прошлого, а я живу настоящим, как могу, по крайней мере.

В комнате повисла неловкая тишина. Они оба не знали, что сказать друг другу. С одной стороны – печаль и тоска, с другой – ненависть и злоба. Они были по разную сторону баррикад, хоть и с одним объединяющим фактором – мыслях о прошлом, а о прошлом можно думать совершенно по-разному.

Тишину прервала рация обоих героев. Из неё раздался голос капитана по общему каналу:

– Эй, молодняк, не засиделись там случаем? Сейчас мы на глубине 825 метров, прямо в центре пещер, а это значит, что спуск мы уже прошли, а это в свою очередь значит, что пора уже второй смене поднять свои толстые жопы и подменить нас! Сбор на мостике, даю 5… нет, 2 минуты. Конец связи.

Ребята встрепенулись, и приготовились уходить. Никита молча кивнул, его движения стали плавными, почти невесомыми после укола. Он уже повернулся к двери, но вдруг замер. Пальцы, только что стучавшие по столу, непроизвольно сжались в кулак, сухожилия резко выступили под бледной кожей. Он медленно, с некоторым усилием, словно преодолевая морфиновую апатию, повернул голову к Артуру. В его расширенных зрачках плавала не просто печаль, а животная, глубочайшая тревога.

– Послушай… – его голос был тихим, сиплым, будто ему физически тяжело было говорить. – Просто… будь начеку, хорошо?

Артур отпрянул от него на полшага, но Никита не отпускал. Глаза были его одновременно стеклянны и осознанны.

– Э-э, х-хорошо? – Артуру стало некомфортно, подступила мокрота в горле. А тело чутка подкосилось. «Это что у него приход такой?.. И что мне делать? Подыграть?» – Я буду начеку. А ты о чём вообще?

– Да ни о чём… Забей. – Никита отпустил его руку, и они вместе пошагали на мостик, вступать в свою смену.