Читать книгу Садовница. Психологическое фэнтези - - Страница 7

Они шли сквозь серебряное море травы. Шёпот не умолкал ни на секунду, он просачивался под одежду, забирался в волосы, пытался запутать мысли. Даша старалась следовать совету Барнаби и не вслушиваться, но это было трудно. Голоса были такими печальными, такими потерянными. Она крепче сжимала в руках книгу, сосредоточившись на тонкой золотой линии, которая, как путеводная нить, вела их вперёд.

Постепенно она начала замечать, что шёпот впереди становится тише. Не внезапно, а плавно, будто громкость медленно убавляли. Трава вокруг них начала редеть, становиться ниже, пока, наконец, они не вышли на круглую поляну, островок оглушительной тишины посреди шепчущего поля.

Здесь было совершенно тихо.

В центре поляны, на складном деревянном стульчике, сидел кто-то, ссутулив спину. Он был высокий и тонкий, как засохший стебель, одетый в серый холщовый балахон. Длинные, чуткие пальцы были испачканы в красках – синей, алой, жёлтой, – но вокруг него не было ни капли цвета.

Он был окружён. Со всех сторон его обступали мольберты, и на каждом стоял абсолютно, кричаще-белый холст. Они были как пустые глаза, как немые укоры, как обещания, которые так и не начали сбываться.

Существо не шевелилось. Оно просто смотрело на один из белых прямоугольников перед собой.

Даша и Барнаби остановились на краю поляны.

– Что он делает? – прошептала Даша.

– Он не делает. В этом-то и беда, – так же шёпотом ответил Барнаби.

Они медленно подошли ближе. Под их ногами хрустнула сухая веточка. Существо вздрогнуло и медленно повернуло голову. У него было вытянутое, печальное лицо с большими, влажными глазами цвета выцветших фиалок.

– А, – выдохнул он, и его голос был хриплым от долгого молчания. – Ещё одни зрители. Пришли посмотреть на мою коллекцию пустоты?

– Мы – путешественники, – мягко сказал Барнаби. – Наш путь лежит через это поле.

– Путь… – горько усмехнулся художник, обводя рукой свои белые холсты. – У вас хотя бы есть путь. А я дошёл до своего тупика.

– Почему они пустые? – не выдержав, спросила Даша.

Вопрос был таким простым, таким детским, что художник на мгновение растерялся. Он посмотрел на Дашу, и в его фиалковых глазах отразилось удивление.

– Потому что… – начал он, запинаясь. – Потому что я жду. Я мечтал написать величайшую картину. Не просто красивую, а… настоящую. Я хотел нарисовать восход, от которого у всех бы замирало сердце. Портрет, который бы показывал не лицо, а душу. Пейзаж, который бы заставил плакать от красоты.

Он встал и начал ходить между мольбертами, касаясь пальцами их гладкой, нетронутой поверхности.

– Но каждый раз, когда я брал в руки кисть, я слышал их… – он махнул рукой в сторону высокой травы. – Шёпот. «А что, если ты выберешь не тот оттенок синего?», «А вдруг эта линия будет неидеальной?», «Эта идея уже была у кого-то другого, ты будешь лишь бледной копией». И страх. Страх сделать ошибку. Страх, что получится не гениально, а просто… обычно.

Он остановился и посмотрел на свои руки, перепачканные яркими красками.

– Этот страх стал таким большим, что я… перестал пробовать. Легче не начинать совсем, чем начать и потерпеть неудачу. Теперь я просто сижу здесь. В окружении своих неначатых шедевров.

Даша слушала его, и её сердце сжималось. Она вдруг узнала в его словах свой собственный, знакомый страх. Это было очень похоже на то, что она чувствовала в садике. Когда все вокруг выбирали себе мечты, как яркие конфеты, – космонавт, ветеринар, строитель, – а она молчала. Она боялась выбрать что-то «не то», что-то скучное или неправильное. И поэтому… она не выбирала ничего. Совсем как художник, который боялся испортить свой белый холст.

– Это как… – тихо сказала она. – Как когда все спрашивают, кем ты хочешь стать, а ты боишься выбрать что-то не то. Что-то скучное или неправильное. И поэтому… лучше не выбирать ничего.

Художник замер и посмотрел на неё по-новому. Впервые за долгое время кто-то не жалел его, а понимал.

Даша огляделась. Рядом с одним из мольбертов она увидела то, что осталось от давно погасшего костра. Она подошла, нагнулась и подобрала с земли кусочек угля. Он был чёрный и пачкал пальцы.

Она подошла к ближайшему белому холсту. Художник и Барнаби молча следили за ней.

Не говоря ни слова, Даша прикоснулась углём к белоснежной поверхности. Она не пыталась нарисовать что-то великое. Она просто провела линию. Кривую, неуверенную. Потом ещё одну. Она нарисовала то, что всегда рисовала на запотевшем стекле. Простой цветок. Пять неровных лепестков-кружочков и смешная закорючка-стебелёк.

Это не был шедевр. Это был просто детский рисунок.

Она отступила. Белый, пугающий прямоугольник перестал быть пустым. На нём была жизнь. Не идеальная, но настоящая.

Художник смотрел на цветок, и его губы дрогнули. Он подошёл, протянул палец и осторожно, будто боясь смазать, провёл по чёрной линии.

– Цветок, – прошептал он.

Он посмотрел на Дашу, и в его огромных фиалковых глазах стояли слёзы. Но это были не слёзы отчаяния.

– Он… кривой, – прошептал он, всё ещё находясь в плену своих старых мыслей. – Лепестки неровные…

– Зато он весёлый! – с неожиданной для самой себя улыбкой ответила Даша. – По-моему, он улыбается.

Художник замер. Он снова посмотрел на простой детский рисунок. Кривые лепестки, смешная закорючка-стебелёк… И правда, казалось, что цветок улыбается. Простой, глупой, но абсолютно счастливой улыбкой.

И художник, впервые за долгие, долгие годы, улыбнулся в ответ. Сначала робко, потом всё шире. А потом из его груди вырвался странный, сдавленный звук – то ли всхлип, то ли смешок. Он рассмеялся. Тихо, потом всё громче, смехом освобождения, смехом человека, с плеч которого только что сняли неподъёмный груз.

В этот момент книга в её руках потеплела, а золотая линия на карте вспыхнула ярче, указывая путь дальше, сквозь поляну, в траву на другой стороне.