Читать книгу Я просто хотел красиво жить - - Страница 2

Вернувшись с Надеждой Петровной из Хорватии, Валера не спешил. Он всегда выдерживал паузу после возвращения – неделю, максимум две. Нужно было дать «благодетельнице» насладиться послевкусием, позволить тоске по нему созреть, как дорогому сыру. В эти дни он был чуть отстранен, занят «творческими проектами», которые, разумеется, требовали уединения и, как намекалось, небольших, но очень своевременных вливаний. Надежда Петровна, одурманенная адриатическим бризом и его вниманием, переводила скромные суммы с легкостью, граничащей с радостью. Она покупала не только его время, но и иллюзию причастности к чему-то богемному, большему, чем мир оборотов и налоговых отчетов.

В один из таких дней, когда легкий осенний дождь застилал окна его съемной однушки в престижном районе (квартира, разумеется, была одним из «временных пристанищ», оплаченных предыдущей пассией – дизайнером интерьеров), Валера планировал новый маневр. Он сидел за ноутбуком, попивая эспрессо, и изучал профиль в соцсетях. Не Светки из спортзала – та была на очереди, как легкий ужин после сытного обеда. Его взгляд был прикован к другой фигуре.

Маргарита Эдуардовна. Пятьдесят два года. Галерист. Вдова известного художника-нонконформиста. Владелица двухэтажной галереи в центре и, по слухам, внушительной коллекции современного искусства, доставшейся ей в наследство. На аватарке – женщина с резкими, волевыми чертами лица, короткой седой стрижкой, похожей на серебряный шлем, и пронзительным, изучающим взглядом. Не Надежда Петровна, которую можно было очаровать банальностями. Это был новый уровень. Высший пилотаж.

«Интеллектуальная добыча», – подумал Валерий с приятным холодком азарта под ложечкой. С такими нужно было играть в другие игры. Грубый флирт, морские метафоры и томные взгляды тут не сработали бы. Нужен был особый подход – тонкий, ироничный, на грани дерзости.

Он нашел повод. В одном из пабликов по искусству Маргарита Эдуардовна развязала оживленную дискуссию о смысле инсталляций из мусора. Валера, никогда не интересовавшийся современным искусством дальше постеров в дорогих отелях, провел ночь в изучении терминов, имен и основных споров. К утру он был готов.

Он написал не в личные сообщения – это было бы слишком прямо. Он оставил развернутый, полусаркастичный-полувосхищенный комментарий под ее постом, грамотно вплетая имя ее покойного мужа и намекая на то, что видел одну из его ранних работ на выставке в Праге «еще в девяностые». Ложь была дерзкой, почти неуловимой. Прага, девяностые – туманное время, когда все могло быть.

Маргарита Эдуардовна ответила. Сначала сдержанно, потом, пару дней спустя, когда он ловко подкинул еще одну провокационную реплику в другом обсуждении, – более развернуто. Завязалась переписка. Он держал тон: легкая насмешка над пафосом арт-рынка, ностальгия по «настоящему», капля загадочности («я тогда много колесил по Европе, с одним проектом…»). Он представлялся Валерием, внештатным арт-критиком и переводчиком, ведущим аскетичный образ жизни ради свободы.

Через две недели она сама предложила встретиться на нейтральной территории – в книжном магазине с кофейней, известном своими литературными вечерами. «Посмотрю на этого дерзкого виртуального собеседника вживую», – написала она, и Валера почувствовал, как клюнуло.

Он оделся с особой тщательностью: темные джины без кричащих брендов, качественная полушерстяная водолазка глубокого синего цвета, подчеркивающая его загар и цвет глаз, кожаная куртка потертого, но дорогого вида. Никакого вычурного парфюма, только легкий, чистый запах мыла и дорогого дезодоранта. Он должен был выглядеть как вольный художник, а не как альфонс на промысле.

Маргарита Эдуардовна была еще более внушительной в жизни. Высокая, прямая, с царственной осанкой. Ее взгляд, скользнув по нему при встрече, был быстрым и все считывающим. Но Валера не смутился. Он встретил этот взгляд своей лучшей, чуть кривой улыбкой, не подобострастной, а заинтересованной, почти коллегиальной.

– Маргарита Эдуардовна. Вы еще выше, чем я представлял. И энергия у вас, простите за штамп, скульптурная, – сказал он, не протягивая руку для поцелуя, а просто слегка кивнув.

Она хмыкнула, но в углу ее глаза мелькнула искорка любопытства.

– А вы, Валерий, менее витиеваты, чем в переписке. И моложе. Что несколько разочаровывает.

– Возраст – это категория рынка, а не искусства, – парировал он, придерживая для нее стул. – Чаю? Они здесь делают отличный улун.

Разговор потек. Он говорил меньше, слушал больше, но когда вступал – то метко, с самоиронией. Рассказал смешную историю о том, как в том же Париже его приняли за русского олигарха и пытались всупить «уникум» – картину, которая позже оказалась дешевой подделкой. Он умело изображал человека, который знает цену мишуре, потому что видел настоящее. Он ловил ее взгляд, но не задерживал его надолго, переводя на витрины, на книги. Он был не охотником, а… собеседником.

И тут случился тот самый мелкий, гениальный штрих, который Валера возвел в ранг искусства. Поднимаясь из-за стола, он «случайно» зацепил ногой свой рюкзак. Из полурастегнутого кармана вывалился не ноутбук, не блокнот, а… одинокий, чистый, темно-синий шерстяной носок.

Маргарита Эдуардовна посмотрела на носок, потом на него. На его лице расцвела самая обаятельная и немного глупая улыбка, какую он только мог изобразить.

– Опа. Беглец, – сказал он, не смущенно, а с веселым сожалением, поднимая носок и небрежно засовывая его обратно в рюкзак. – Вечная проблема холостяка. Один носок всегда объявляет суверенитет и эмигрирует в неизвестном направлении.

Это была идеальная деталь. Дорогая водолазка, начитанность, парижские истории – все это могло быть фасадом. А вот одинокий носок в рюкзаке «арт-критика» – это было гениально. Это было по-человечески. Немного беспомощно, бытово, смешно. Это разрушало возможную стену, снимало подозрения в излишней гладкости. Это делало его живым, настоящим, «своим парнем», которому, к тому же, некому штопать носки.

Искра в глазах Маргариты Эдуардовны вспыхнула ярче. Она рассмеялась. Не светским смешком, а искренне, грудным смехом.

– Проблема знакомая. Только у меня обычно сбегают чайные ложки. Целыми сообществами.

Лед был сломан. Выходя из кофейни, она уже сама предложила: «В галерее на следующей неделе будет любопытная выставка одного молодого и дерзкого автора. Если интересно – заходите. Без носка в рюкзаке, пожалуйста». Он улыбнулся: «Постараюсь уследить за сепаратистами».

Он шел по промозглым осенним улицам, и чувство победы согревало его изнутри лучше любого коньяка. Он поймал на крючок не просто обеспеченную женщину, а сложную, умную, пресыщенную вниманием личность. Это был шедевр. В кармане зазвонил телефон. Надежда Петровна. Он сбросил. Потом написал Светке из спортзала короткое: «Занят, зай. Очень. Скворец в клетке не поет». Он любил такие загадочные фразы – они работали на его образ.

Дома, наливая себе виски, он поймал себя на мысли о сыновьях. Старшему, Кириллу, должно было исполниться шестнадцать. Алена, наверное, организует праздник. Он на секунду представил их квартиру, ту самую, с вечно протекающим краном на кухне, которую он когда-то называл «клеткой». Теперь она казалась ему не клеткой, а… ульем. Теплым, шумным, живым. Он отогнал образ. Это было слабостью. Сентиментальностью. А слабость в его ремесле была смерти подобна.

Он поднял бокал перед зеркалом в прихожей, поймав отражение своего кареглазого, безупречного альтер-эго.

– За новую гавань, капитан, – прошептал он сам себе. – И за то, что меня просто любят.

А в темноте за окном кружились первые снежинки, предвещая зиму. Но Валера их не боялся. У него всегда был теплый берег, который ждал его. До следующей бури.