Читать книгу Я просто хотел красиво жить - - Страница 4

Перелет в Берлин был для Валеры не просто сменой локации. Это был переход в иное качество, в другой социальный код. Он летел не эконом-классом, оплаченным Надеждой Петровной, а бизнес-классом, билет на который, разумеется, лежал в изящном конверте на столе у Маргариты Эдуардовны вместе с программой ярмарки. «Для моего ассистента», – сухо сказала она, но в ее глазах читалось одобрение его безупречному внешнему виду: дорогой, но не кричащий твидовый пиджак, темные брюки, сумка из мягкой кожи, в которой, кроме паспорта и блокнота, лежала та самая книга по современному искусству, которую он штудировал ночами.

Самолет ревел, набирая высоту. Валера смотрел в иллюминатор на удаляющиеся огни родного города, который он покидал с легким сердцем. Рядом Маргарита, погруженная в каталог, изредка бросала на него оценивающие взгляды. Он не докучал ей разговором, лишь вовремя предложил подушку, помог со стаканом воды. Он был идеальным спутником: ненавязчивым, предупредительным, существующим в ее ауре.

Отель на Фридрихштрассе был образцом сдержанной берлинской роскоши: бетон, стекло, дерево, приглушенный свет. Номера, разумеется, были раздельными. «Я ценю субординацию в рабочих отношениях», – заметила Маргарита на ресепшене, и Валера лишь почтительно кивнул. Он и не рассчитывал на скорый «штурм». С этой женщиной все было иначе. Нужно было заслужить не просто право на ее тело, а право на доверие, на доступ в ее внутреннюю крепость.

Первый день ярмарки «Арт Берлин» был оглушительным какофонией образов, звуков и людей. Гигантские залы бывшего ангара гудели от голосов на всех языках. Маргарита преобразилась. Из уставшей галеристки она превратилась в хищную, энергичную охотницу. Она молниеносно перемещалась между стендами, завязывала разговоры, оценивала работы взглядом опытного стратега. Валера был ее тенью, ее щитом и оруженосцем. Он носил каталоги, вовремя вставлял в разговор на ломаном английском (немецкий благополучно «забылся») заранее заученную фразу о «пространственном диссонансе» или «текстуральном нарративе», ловил на лету визитки. Он наблюдал за ней, учился ее языку тела, ее манере ведения переговоров – жесткой, но с изящной иронией.

Вечером, уставшие, они ужинали в модном ресторане на крыше с видом на подсвеченную телебашню. За бокалом рислинга Маргарита неожиданно расслабилась.

– Вы сегодня были неплохи, Валерий. Не лезли со своими суждениями, когда не надо. Чувствуете контекст. Это редкость.

– Я как переводчик, Маргарита Эдуардовна, – улыбнулся он, играя светом вина в бокале. – Моя задача – услышать тишину между нотами в вашей симфонии и не фальшивить.

– Лицемер, – сказала она, но сказала беззлобно, даже с теплотой. – Вы слишком хорошо подбираете слова. Это настораживает.

– Меня просто учили хорошим манерам, – отшутился он, ловя ее взгляд и не отводя глаз. – И еще тому, что с женщиной вашего калибра нужно говорить либо блестяще, либо молчать. Я стараюсь.

Он видел, как ее строгие губы тронула улыбка. Прогресс. После ужина они спустились в бар отеля. Темнота, приглушенный джаз, бархатные кресла. Разговор потек свободнее. Она заговорила о муже, о тех временах, когда искусство было не бизнесом, а безумием и верой. Голос ее дрогнул. Валера не бросался утешать. Он слушал. Взял ее руку, лежавшую на столе, и просто накрыл своей – нежно, но без назойливой ласки. Она не отняла.

– Вы знаете, какой он мне оставил главный урок? – спросила она, глядя куда-то в пространство. – Что искусство рождается не в чистой мастерской, а на свалке жизни. В грязи, в боли, в предательствах. И ваша сегодняшняя инсталляция с ржавым железом… она об этом.

– А моя жизнь, выходит, – тоже инсталляция, – тихо сказал Валера, делая рискованный шаг. – Собрана из обломков разных… эпох. Иногда красивых, иногда не очень. И тоже висит на тонкой ниточке.

Он позволил в этот момент своей маске слегка сползти. Показал не уязвимость – нет, это было бы слишком, – а некую усталость, глубину. И тут же, словно спохватившись, убрал руку и заказал еще вина, переведя разговор на анекдот о коллекционере, купившем пустую рамку, «потому что там самый чистый концепт».

В свой номер он вернулся поздно, с легким хмелем в голове и ясным пониманием: барьер начал рушиться. Он принял душ, долго стоял под струями воды, планируя следующий день. На столе зазвонил телефон. Надежда Петровна. Десяток пропущенных. Он выключил аппарат. Мир «налоговых проблем» остался в параллельной вселенной, которая его больше не касалась.

На второй день случился инцидент. На стенде одного польского художника Маргарита затеяла жаркий спор с куратором о цене. Дискуссия накалилась, перешла на личности. Куратор, грузный мужчина с красным лицом, повысил голос, сделав уничижительное замечание в адрес «русских галеристов, скупающих хлам». Маргарита замерла, ее лицо побелело. И тут вступил Валера. Не повышая тона, но вставая между ней и оппонентом, он сказал на чистейшем английском (фразу он отрепетировал давно для таких случаев):

– Искусство не имеет национальности, только уровень таланта и наглости. Ваша цена, сэр, демонстрирует избыток второго при полном отсутствии первого. Маргарита Эдуардовна, кажется, на том стенде нас ждут более интересные работы.

Он взял ее под локоть и мягко, но решительно увел. Он чувствовал, как она дрожит от невысказанной ярости и унижения. В укромном уголке между стендами она вырвала руку.

– Я сама могла справиться!

– Не сомневаюсь, – спокойно сказал он. – Но зачем вам пачкать об него свои белые перчатки? Есть вещи, которые лучше доверить… более грубым инструментам.

Она посмотрела на него, и в ее глазах бушевала буря. Гнев, обида, и… благодарность. Сложная, горькая благодарность женщины, которая привыкла быть сильной, но в редкий миг слабости получила защиту.

– Грубый инструмент… – она выдохнула, и губы ее дрогнули в подобии улыбки. – Идиот.

Вечером они не пошли в ресторан. Маргарита сказала, что устала, и пригласила его в свой номер «обсудить завтрашние визиты». Он знал, что это не просто обсуждение. Он надел простую хлопковую рубашку, расстегнул две верхние пуговицы, взял с мини-бара в своем номере бутылку минералки – никакого алкоголя, никакого давления.

Ее номер был погружен в полумрак, горела лишь настольная лампа. Она сидела на диване, уже без дневного доспеха из строгого костюма, в шелковом халате.

– Садитесь, – сказала она. – Вы сегодня… были полезны.

Они говорили о ярмарке, о планах, но напряжение в воздухе сгущалось. Она была уязвима, а он – близко. В какой-то момент, рассказывая о закулисных играх арт-мира, она вдруг замолчала и закрыла глаза. Валера встал, подошел к дивану, сел рядом, не касаясь ее.

– Вам не нужно всегда быть крепостью, Маргарита, – сказал он очень тихо, используя ее имя без отчества впервые.

Она открыла глаза. В них стояли слезы, которые не текли.

– Вы ничего не знаете обо мне. О той свалке, из которой я вылезла.

– Я не хочу знать свалку, – сказал он, и его голос звучал с непривычной для него самого искренностью (он и сам почти поверил в этот момент). – Я хочу знать художника, который из этого хлама создал такую красоту вокруг себя.

И тогда она заплакала. Бесшумно, горько. Он не стал обнимать ее. Он просто взял ее руки в свои и держал, пока ее плечи не перестали вздрагивать. Потом поднял, умыл ей лицо прохладной водой в ванной, молча, с почти сыновним вниманием. И когда она, уже успокоившись, смотрела на него в зеркало, стоя за его спиной, он почувствовал, как ее руки обвили его талию, а лицо прижалось к его спине.

Он повернулся. Их первый поцелуй был не жадным, а исследующим, тихим, полным вопроса и ответа одновременно. Он вел ее к кровати, сбрасывая шелк с ее плеч, открывая тело, которое, вопреки возрасту, хранило изящество линий и силу воли. Он ласкал ее не с юношеской страстью, а с вниманием знатока, открывающего редкий экспонат. Он целовал шрам от аппендицита, следы растяжек, седину на висках. Он говорил шепотом: «Ты прекрасна. Ты сильна. Ты не одна».

Это была не имитация. В этот миг он и сам почти растворился в роли. Ее отклик, страстный и долго сдерживаемый, был его величайшей наградой. Она, всегда контролирующая все, отдавалась полностью. А он, всегда игравший, на мгновение забыл, где сцена, а где жизнь.

Позже, когда она уснула, уткнувшись лицом в его плечо, он лежал, глядя в потолок. Триумф был абсолютным. Он покорил не просто женщину – он покорил цитадель. Он знал: теперь ее ресурсы, ее связи, ее мир будут открыты для него надолго. Берлинская авантюра удалась на славу.

Утром, проснувшись, она была снова немного отстранена, делова. Но когда их взгляды встречались, в ее глазах теплился новый, мягкий свет. За завтраком она сказала:

– По возвращении у меня будет несколько важных встреч с инвесторами. Ваше умение держать удар и… тактичность будут полезны. Я хочу предложить вам более постоянное сотрудничество. С достойным гонораром, разумеется.

– Я в вашем распоряжении, – склонил голову Валера, скрывая торжествующую улыбку за чашкой кофе.

Пока они летели обратно, он включил телефон. Хлынул поток сообщений. От Надежды Петровны – уже отчаянных: «Валера, они наложили арест на счета! Я не знаю, что делать! Где ты?». От Светки – капризных: «Ты вообще существуешь?». От Алены, жены, – одно, ледяное: «Кирилл попал в больницу с аппендицитом. Операция прошла нормально. Если интересно».

Последнее сообщение кольнуло его странной, острой болью где-то под ребрами. Он на секунду замер, глядя на экран. Маргарита, заметив его выражение, спросила:

– Проблемы?

– Нет, – быстро ответил он, стирая сообщение от Алены. – Просто спам. Все в порядке.

Он посмотрел в иллюминатор на проплывающие облака. Одна гавань была завоевана. Пора было отшвартовываться от другой, тонущей. И как-то разобраться с той, третьей, которая вдруг напомнила о себе нежданной колкостью. Но это были мелочи. Рулевой был уверен в своем курсе. Ветер был попутным.