Читать книгу Спички. Дневник хлорофитума - - Страница 1

П освящается

Одноклассникам, которые пытались

Родителям, которые старались

Никите, который верил

Четырнадцатилетнему мне

И одиночеству.

“До того, как повзрослеешь”

Новости дня.

№36 Сентябрь 1958 г.

Центральная ордена красного знамени студия документальных фильмов.

“Учебный год начался”

Первое сентября! Казалось бы, будничный день, но он всегда становится праздничным и волнующим. Начало учебного года!

В латвийском поселке Мери этот день ознаменовался открытием новой школы. А сколько новых школьных зданий распахнули двери, в эти часы, по всей стране!

Но не будем мешать. В новой школе начался первый урок.

А в Ново-Куйбышевске все Ново! Этому городу нет еще и шести лет. Даже первоклассники старше него. Может быть поэтому они так важны?

По традиции первый звонок дает ученица первого класса, совместно с учеником старшего.

Мамам пора уйти домой, но сердца их там. За дверью. Хоть одним глазком взглянуть! А ребятам сейчас не до своих мам. Перед ними открывается новый, неведомый мир!

“Молодой город поволжья”

Неузнаваем стал облик советского поволжья. Недалеко от Ново-Куйбышевского нефтезавода возник новый город, который совсем недавно нанесен на карту нашей родины. Он называется Ново-Куйбышевск. Этот город начал строиться десять лет назад. Сейчас, он уже раскинулся на площади пятьдесят квадратных километров.

В Ново-Куйбышевске построено двенадцать школ. Кинотеатр. Шесть клубов. Восемь больниц и поликлиник. Десять детских садов.

В городе, уже, насчитывается шестьдесят тысяч жителей. Растут новый кварталы.

За сорок лет Советской власти в нашей стране построено около девятисот городов. Один из них – Ново-Куйбышевск.

За время существования СССР, вокруг Новокуйбышевска было построено несколько предприятий, и по сей день загрязняющих окружающую среду. И на самом же деле, сам город строился лишь только ради этих гигантов, а они, словно от начала времен, стояли вокруг бетонными титанами, испражняясь паром и огнем. Помимо них, на территории города функционировали хлебо и молокозавод, где, в непосредственной близостии, и вырос тридцать девятый квартал, в народе прозванный: “Простоквашка” – с которой и переплетена вся моя недолгая жизнь.

Я, на самом деле, очень долго могу рассказывать о моем любимом городе, так как очень много о нем знаю как не знает, наверное, никто. Да и в целом, история города безумно интересная. И ни разу не начинается двадцать второго февраля 1952 года, а уходит далеко в восемнадцатый век, в те времена, когда были основаны села: Русские, Мордовские и Чувашские Липяги – позднее ставшие частью Новокуйбышевска.

Правда… с развалом СССР город слегка изменился, неведомо как пережив все “новообразования”, которые, словно рак легких, высасывали из него все жизненные силы, иссушая организм изнутри.

Кто-то, словно шуганутая камышница (например моя сестра), навсегда покидал родное гнездо, стараясь забыть прошлое как страшный сон. Кто-то остался, дрейфуя на волнах в полузатонувшей рыбацкой лодке, пытаясь приспособится к новым обстоятельствам жизни. Создал семью. Повысил демографические показатели города и страны в целом. Возможно, посадил дерево.

Менялись поколения. Менялась жизнь. А город, придавленный ватным одеялом исконно русской тоски, тонно шагал по летам, и неожиданно даже для себя самого, перешагнул лето две тысячи восемнадцатого года. Практически не споткнувшись о порожек.

Исторически считается, что первое сентября (чтоб его черти в жопу…) – светлый праздник всех детей и подростков – день знаний. Но Василий Конюхов, то бишь Я, собственной персоной, который только две недели назад стоял на линейке, посвященной первому сентября, считал иначе.

(Так странно писать собственное имя. Не на тетрадке или листике с самостоятельной, а просто. Хотя, я и дневник то никогда не вел. Хотя, это и дневником будет сложно назвать, в общем-то. Просто что-то. Что происходит в моей жизни. Ой да пошло оно все. Завтра продолжу.)

Как и семь лет до этого, торжественное мероприятие в одной из немногочисленных школ города Новокуйбышевск, началось в девять утра по самарскому времени. Как и много раз до этого, ученики школы, словно сонные мухи на говно, лениво топали в направлении этого самого торжественного мероприятия – линейки, проходящей под открытым небом, возле здания школы. Все те же самодовольные лица администрации обрюзгшими телами разместились на крыльце, под козырьком, и с неподдельным злорадством, смешанным с профессиональным двуличием, ожидали начало нового учебного года.

Обычно, первая половина сентября, в этой необъятной части тела нашей родины, ничем не отличается от того же августа.

Ночью температура воздуха может опускаться до десяти – пятнадцати градусов выше ноля. Легкий, северный ветерок, обогнув Жигулевские горы, аккуратно наталкивает на город сырой, холодный туман с едва заплесневелых лугов, пахнущий речной рыбой да прелой травой. Газ, спустившись из недр нефтеперерабатывающего завода, задумчиво бродит по сумеречным улицам, в поисках неизвестно чего. А ночная прохлада, возбужденная этой невероятной смесью, ехидно пробирается в немногочисленные открытые форточки нижней части города, пробуждая спящих заводчан своим удушающим ароматом осени. Но с первыми лучами солнца туман рассеивается, и каждая травинка, кусточек, и деревце покрывается крохотными капельками утренней росы, которая, высохнув, превратится в тончайший слой несмываемой пыли, законсервировав растение как мумию.

Но эта осень решила порадовать, и без того радостных школьников, своей пунктуальностью.

С самого утра, без объявления какой-либо войны, к чрезвычайному удивлению всех, включая синоптиков (знать бы еще, что они курят), ливанул такой страшный дождь, что мне словарного запаса не хватит, чтобы описать весь “сюр.” Скажу лишь только, что он так до сих пор и идет (сучара такой), не давая передышки, тварь, последние две недели.

– Гребаный дождь! – вскрикнул я, прямо в коридоре стягивая с ног, насквозь промокшие, разноцветные носки, с протертой пяткой. – Уже все туфли расклеились! Завтра я в чем, блядь, должен по-твоему идти? Босиком?

Прошлепав мокрыми ступнями по скользкому линолеуму, уложенному тут еще до нас, поверх деревянного пола в коридоре, и по-пути закинув носки в стиральную машинку, даже не думая их просушить, сикильда беззвучно вошел в собственную спальню двухкомнатной квартиры и захлопнул за собой дверь, дребезжащую матовым стеклом.

Разбухшие от воды туфли одиноко валяются возле входной двери. Влажная, не совсем белая от времени рубашка аккуратно повисла на лакированной дверце темно-коричневого шифоньера. Черные, синтетические школьные брюки заняли спинку деревянного стула, грязными каплями сочась на пол.

Помятые влагой книги с тетрадками, вынутые из рюкзака, стопкой оказались на компьютерном столе, напротив окна, а сам рюкзак улетел куда-то под стол, поближе к еле теплой батарее. Шерстяная, темно-синяя жилетка все никак не могла найти себе место, валяясь то на тахте, то на пыльном полу, но в итоге, как и всегда аккуратно примостилась возле брюк, не касаясь их своим телом.

На деревянном подоконнике, поверх облупившейся краски, высолами замерзнув в глиняных горшках, мертво лежали фиалки, мармеладом согнулся старинный кактус, и только декабрист, сбросив половину чешуек, гордо уткнулся в грязное стекло засохшим, малиновым цветком. Все вокруг не густо усыпали мертвые комары, нашедшие здесь свой покой еще в начале июля.

Согревшись струями горячего душа, и насухо вытерев тело и голову большим махровым полотенцем, я натянул позавчерашнее белье, и широкими шагами, на цыпочках прошлепал все по тому же линолеуму в направлении кухни, попутно включая свет где только можно.

Распахнув холодильник и не увидев ничего съестного, я ногтями почесал ребра, словно играя на гитаре, что заставило мурашки пробежаться по спине, пошурудил по кухонным шкафам, и по завершение часа поужинал остатками макарон с клестероподобной, блювотной подливой, сотворенной из лука, моркови, томатной пасты (которая сверху заплесневела корочкой), и вчерашней вареной сардельки, одиноко утопившейся в ковшике. В общем, что Бог послал, тому и рады.

Кухонную мебель, купленную по скидке где-то в начале нулевых, желтило время в совокупности с лампой накаливания, которая светила ярким солнышком среди серой обстановки двадцатилетних обоев. На подоконнике когда-то стояли цветы, но я их еще год назад депортировал на балкон, когда из их земли начали вылезать какие-то мушки. Только хлорофитум и остался, пожелтевшими листьями дрожжа на холодильнике, наивно пытаясь спасти немногочисленных деток, длинными лианами.

Худые ноги задрота костями свисали с советской табуретки, словно виноградные лозы, переплетаясь на полу. Влажные ступни успели насобирать различный сор: пыль, песок, крошки, мелкие волоски – покрывающие тонким слоем огрубевшую кожу. Давно не стриженые, ногти белели поверх кругленьких подушечек, напоминая козырек кепи. Острые локти лежали на столе. Левая кисть беспрестанно металась от тарелки к рту, крепко держа нержавеющую ложку, которая изредка неприятно цокала о косые зубы, покрытые полупрозрачной эмалью.

– Говница я навернул, – кряхтел, вставая, – Даже обожрался. А теперь не мешало бы поспать.

Табуретка, не успевшая отреагировать на столь быстрое движение, едва сдвинувшись, со всего размаха ударилась алюминиевой кромкой сиденья об линолеумный пол. Я вздрогнул и, едва не споткнувшись об ножку все той же табуретки, шагая, развернулся в направлении раковины.

– Сука ты такая! Табуретка! Вот что ты падаешь! – яростно шептал я, чтобы никто не услышал, слегка покрываясь мурашками. – Нельзя было просто подвинуться? А!

За свои недолгие почти четырнадцать лет, на меня свалилось столько говна, сколько не выдержит не один взрослый человек. И хотя, все это было давно и неправда, но ты даже не представляешь, с чем пришлось столкнуться тому сопливому мальчишке, которым когда-то был я, который ещё даже не пошел в первый класс.

Во-первых. В декабре две тысячи восьмого, всего спустя два месяца после того, как мне исполнилось четыре, моя мать – Антонина Геннадьевна, в одиннадцать утра, сидела в кабинете мастера по цеху, с трясущимися руками, едва придерживая стакан с водой, все нороивший упасть на пол, а в голове, словно заевшая пластинка, крутилось только одно: “Ванька умер.”

Мой отец – Иван Викторович был найден за гаражами, недалеко от железнодорожной станции “Молодежная.” Скончался в возрасте тридцати четырех лет от передозировки тяжелыми наркотиками. Мать похоронила его на Южном кладбище, а дорогу к могиле забыла как страшный сон.

С большим трудом тащила она на своих плечах двух несовершеннолетних детей, без выходных работая на двух работах, суммарно получая восемнадцать тысяч в месяц. Но это были только цветочки.

Через два года после смерти отца, скоропостижно скончалась и она, бросив детей на произвол судьбы. Рак верхних дыхательных путей незаметно слопал ее, а эта дура даже не пыталась лечиться, приняв болезнь как неизбежное должное. Да и пила она как черт.

Без шансов. Короче.

Так шестилетний я оказался в детском доме, а моя почти что семнадцатилетняя сестрэлла – Василиса, через пять с половиной месяцев перешла на третий курс технаря, вернулась домой, устроилась на работу, и даже каким-то образом закончила год на отлично.

В итоге. В девять лет я дембельнулся, отпраздновав ДР уже дома с ней. А эту дурынду угораздило поступить в Москву на актрису, так что хата целиком и полностью осталась в моем распоряжении. Гуляй – не хочу. Только приводить мне сюда некого. Теперь….

Вернувшись в комнату и открыв древний как говно мамонта Васькин ноут (купленный у какой-то ее подруги за огромные десять тысяч рублей), я проверил сообщения, поставил таймер на полтора часа и завалился спать, укутавшись пушистым пледом с кроликами, который был подарен моему отцу на рождение второго ребенка (возможно, даже именно в него меня укутывали, забирая из роддома, но к счастью, я этого не помню).