Читать книгу Спички. Дневник хлорофитума - - Страница 8

На кухне просидел не долго. Надев шапку и еще не застегнувшись, я принялся завязывать шнурок на кроссовке. Хотя, обычно шнурки всегда были завязаны, и обувь надевалась так. Возможно, кот вспомнил, что когда-то был котенком и немного поигрался с веревочками, которые так удобно расположились недалеко от его когтедерки и лотка.

В ванной сильным напором лилась вода. Гудели трубы. Тетя Ира без конца причитала шепотом, но на кухне, через стекло над холодильником доносились только обрывки слов, а изредка и фраз, из которых, к сожалению, не соберешь ни крупицы смысла. Иногда Рыжий сдавленно всхлипывал, тем самым сильнее возбуждая шепот. Скорее всего, Тетя Ира боялась, как бы чего не услышали соседи, а возможно, чтобы ничего не услышал я.

Тетя Ира умеет хранить секреты. Она тот человек, на которого можно положиться. Я иногда мог рассказать ей что-нибудь, а чаще всего она сама догадывалась или различными женским штучками выпытывала из меня информацию, но я думаю, что обо всем том, что ей удалось узнать, она не рассказывала даже Арине. Она как мой личный духовник, которому я могу рассказать все наболевшее и, чаще всего, получить небольшой совет или даже полноценный план действий, но в основном, она старалась не вмешиваться в личную жизнь.

Гречка с тефтелями, какао и морковный пирог так и остались не тронутыми. Я, на носочках, перешагивая еще не присохшие капли крови, уже успел наступить на порог настежь распахнутой входной двери, но в этот момент в меня врезалась Арина.

– Ух, Еп-тить. Вася! – вздрогнула она.

Аналогично ей, вздрогнул и я, уворачиваясь от несостоявшегося столкновения, но не произнес ни слова.

– Куда собрался? Я тебе еще разрешения не давала, – улыбнулась она.

Я кивнул, поперхнувшись слюной, и закашлялся.

– Че та ты рано. А че дверь открыта? Сгорело что ль что?

“Нет. Пожалуйста! Не надо скорую!” – раздалось из ванной.

Тетя Ира яростно шептала что-то в ответ.

Аря сощурила глаза и приподняла бровь, словно говоря: “Чего?”

– Кого это там мать пытает, – прошептала она. – Ржавого что ли?

Я пожал плечами, уведя вбок глаза, в направлении соседской двери, за которой когда-то и жил.

Арина подошла совсем близко, аккуратно протиснувшись мимо меня, и постучалась в дверь ванной комнаты.

– Мам… У вас все хорошо? – пролепетала она едва слышно, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь через щель.

Миша всхлипнул и высморкался.

– Да что ж ты делаешь то! Господи! – басом рявкнула тетка. – Идите на кухню! Щас я приду!

Аря носом прислонилась к вертикальной полоске света, просачивающейся мимо кромки двери, и приглушенно спросила:

– А к вам зайти можно?

– Нет! – взвизгнула Тетя Ира. – Сказала на кухню! Значит на кухню! Что непонятного!

– Пии-пее-ц… – машинально прошептала Арина, возможно, все же, что-то зацепив взглядом.

Я легонько, почти не касаясь, дотронулся до ее плеча. Она повернула голову, продолжая держаться за ручку двери. Высокий хвост энергично прыгнул с места на место. Нежный подбородок задел за край воротника, незначительно испачкав его тоналкой. Пухлые, бордовые губы впускали небольшие порции воздуха, делая дыхание беззвучным.

“Что?” – спросила она без слов, одним коротким поднятием темно-карих, густых бровей.

Я кивнул головой вправо, в направлении входной двери.

– Сейчас. Подожди, – шептала она. – Я пакеты брошу и провожу тебя. Походу, вместо тебя, сегодня у нас ночует Ржавый.

Я вышел в подъезд. Арина аккуратно закрыла дверь, не издав ни звука. Темнота окутала меня. В глазах забегали полупрозрачные мошки. Ничего не было видно.

Белый свет фонарика на телефоне разрезал пустоту. Я медленно спускался по последним пяти ступенькам. Все стены и потолок были покрыты граффити. Если пройтись по подъезду, то в каких-то местах, это были красивые рисунки, ну а где-то просто буквы не имеющие никакого смысла.

Прямо под красным глазочком, которым была кнопка открывания подъездной двери, лежало много мусора, в основном состоящего из мелких стеклянных бутылок и каких-то фантиков.

Нажав на кнопку и выйдя на улицу, я вспомнил, что видел Мишку и раньше. В серванте у Тети Иры, рядом с детскими фотографиями Арины и нашими совместными фотками с выступлений, стоит маленькая деревянная рамочка, с изображением, теперь мне уже известного, рыжего мальчишки. Лет пяти. Кудрявый парнишка, которого легко можно перепутать с девченкой, из-за чересчур длинных волос, частично закрывающих глаза, радостно улыбался мне, каждый раз, когда я смотрел на него. Он обнимал большого, плюшевого медведя, который полностью закрыл все тело, так что на фотке были видны только худые локти и голова.

Я отошел от подъезда на несколько шагов и глазами пробежался по окнам. Мне почему-то казалось, что вот именно сейчас я смотрю на квартиру, в которой только что кто-то избил Мишу. Или лучше будет сказать: я искренне надеялся найти нужное окно.

Почему именно окно? Я конечно могу ошибаться, тем более сейчас, но я думаю, что навряд ли бы он гулял в пижаме, в мороз.

“Может он, как и я, живет один?” – вдруг пришло мне в голову, но в этот момент из подъезда выскочила возбужденная Арина, сбив меня с мысли.

– Там такое происходит! – закричала она, выпучив глаза. – Хорошо, что ты сбежал. Мать бы тебя убила, за то, что ты ничего не съел.

– Я ничего не съел! – воскликнул я. – Она мне полкирпича хлеба скормила и полкастрюли щей. Я думал, сдохну прям там.

– Так вот кто у нас, постоянно, весь хлеб сжирает!

Я, цыкнув языком, опять начал разглядывать окна.

– Да… Маман сегодня в ударе… Всех бомжей собрала. Ты видел че там! – возбужденно взвизгнула она. – Она в крови по локоть, словно кого-то ебнула, а сейчас на куски рубит.

– Твоего очередного парня? – усмехнулся я.

– Ржавый? – фыркнула она, словно это и так было понятно. – Да какой из него парень.

– Какой? – уточнил я, посуровев, но по-прежнему улыбаясь.

– Ты серьезно? – удивилась она, приподняв брови. – Он вообще непонятно кто и не с этой планеты. Я же тебе рассказывала. Не пацан, не баба.

Я кивнул, усмехнувшись.

– Он же, еще в тот раз у меня спрашивал: “Что такое дрочить”.

– Помню, та рассказывала, – подтвердил я. – Я еще тогда подумал, что, как-то странно не знать.

– Так я же тебе рассказывала, – зашептала она. – У него отец ебанутый, боится, что сыночку в школе испортят. Поэтому Ржавый в школу не ходит. Он же на домашнем. Помнишь?

– Помню.

И вдруг, Арина заржала ни с того, ни с сего:

– А тебе только дай повод, о хуях чужих подумать, ты, потом, весь месяц рассуждать о них будешь!

– Ой, да пошла ты, – добродушно оскалился я. – Дура.

– Кстати! Я че звала. Эт тебе.

Арина протянула мне очердной диплом, которых у меня уже было столько, что они пачкой лежали в нижнем выдвижном ящике компьютерного стола, и, время от времени, я все порывался сдать их на макулатуру.

– Это что, – недовольно врезал я.

– Эт те диплом за активное участие в торжественном посвящении первашей в кадеты.

Я вопросительно посмотрел на нее.

– Что-то я не припоминаю, чтобы я посвящал кого-то, куда-то.

– Ты то? Да, – усмехнулась она. – Только в клуб почетных девственников и можешь посвятить.

– Сука ты, – протянул я.

– Еще какая, – подтвердила она, толкнув меня плечом в бок. – Вспомнил?

– Хер.

Арина цыкнула языком, закатив глаза.

– Да ,блядь, Вашпек! Не тупи! Помнишь мы в сентябре. У меня в школе выступали?

– Помню, – кивнул я головой.

– Вот за это.

– Вот спасибо то конечно… – выдохнул я, взяв кусок картона в руки.

– Рожу то какую недовольную скривил, как будто тебе вместо грамоты хуем по губам поводили, – подтрунивала она, тыкнув меня пальцем в бок, из-за чего я дернулся и поскользнулся.

– Хуем по губам: и то разнообразие. А это что? Хоть бы денег дали. А то выступаем бесплатно, как будто мы должны.

– Служу Отчизне. Народу. Отечеству, – оскалилась она, выдохнув грустно.

– Угу…

– Не “угу”, а “Гип-гип Ура!”

– Угу. Может мне еще гимн спеть, положив руку на сердце? – пробурчал я, улыбаясь?

– А ты спой! – усмехнулась она, попытавшись взять меня на слабо.

– Россия священная наша держава! – заорал я во все горло. – Россия любимая наша страна!

– Не ори, дурак, – засмеялась она, закрывая мне рот рукой.

– А че такого? – усмехнулся я. – Почему Ю-Эс-Эй орать можно, а как гимн нашей любимой Родины петь, так не позорься?

– Дурак, – засмеялась она, переводя тему и подойдя так близко, что я легко мог дотянуться языком до ее носа: – Так тебе же в кайф? Что бурчишь то тогда, – усмехнулась она.

– В кайф, то оно в кайф, но от денег я бы тоже не оказался, – прошептал я прямо ей в лицо. – Стриптизерам и то платят, а мы чем хуже?

– Пха-ха-ха! – искренне засмеялась она, уткнувшись лбом в свою руку, упертую мне в грудь. – Да ты не расстраивайся. У тебя еще есть все шансы. Ты вон какой… С-с-сладенький…

– От с-с-сучка то какая, – усмехнулся я.

– Всмысле сучка? Ты ахерел!

– А разве нет, – сказал я, уворачиваясь от ее толчка.

– В таком случае. Сударь! Не изволите ли вы, вместе со своим бейби-фейсом, легкой трусцой пойти в пизду, – вальяжно добавила она, поклонившись в плие.

Рядом паркующийся, автомобиль бело осветил Арину, машинально заставив ее зажмуриться.

– Куда, куда, – засмеялся я. – Изволите повторить. А то я не расслышал.

– На остановку!

Я не быстро побежал за угол дома, поскальзываясь. Раза три, мимо пролетели небольшие ледышки, запущенные Арининой рукой, но ни разу не попав, она пустилась вслед за мной, чуть не упав на повороте, и схватившись за мой же капюшон, правда, самую малость, придушив меня им.

– Задушишь, дура! – воскликнул я, пытаясь вывернуться, вследствие чего ноги предательски уехали в сторону и я, со всего размаха, рухнул, потащив за собой и ее.

Аря повалилась на меня сверху.

В этот момент рядом прошла неизвестная мне бабушка и, как-то странно, посмотрела на нас, словно мы делали что-то неприличное, хотя мы просто дурачились. Как и все дети. Ее, частично облезлая, норковая шуба слегка прикрывала громоздкие валенки. Так что бабушка отдаленно напоминала крупных размеров пекинесика.

Заметив бабку, Аря вскочила, неожиданно упершись мне в живот. И после, скрестив руки на груди, мелкими шагами, чтобы не поскользнуться, быстро замельтешила в сторону остановки.

– Ха-х! – вскрикнул я от надавливания и, привстав, оперся локтем о бордюр, смотря ей вслед.

– Постой. Ты куда?

– Сам дурак, – крикнула она не оборачиваясь. – Догоняй.

Я встал, отряхнув штанину от грязного снега, напоминающего шоколадное мороженое, или лучше сказать: какао с молоком. Неизвестно зачем, посмотрел вслед “пекинесика”, от которой уже и след простыл. И догнал Арю, по-прежнему смотрящую куда-то в пустоту, не поворачивающуюся ко мне.

– Давай руку. Какась-ка! – сказал я как ни в чем не бывало, переходя через дорогу и хватая ее за нежную ручку.

Аря, не сопротивляясь, горячими пальцами крепко сжала мою ладонь.

– Вообще-то, это ты у нас Какаська, – улыбалась она. – Тебя так Василиса с пиздючества зовет: “Васька-Какаська.”

Хотя я и пытался убедить себя в обратном, но все же, Арина старательно делала вид некой легкости, и внутренне, я ощущал ее напряжение. А нежные пальчики, крепко сжавшие мою руку, в совокупности с бессмысленно-заинтересованным, отстраненным взглядом, косвенно подтверждали мои догадки.

– Меня не зовут. Я сам прихожу.

Она усмехнулась.

– Нихера ж себе Васяндра выдает! Давно?

Ее улыбка, как-то по-детски жизнерадостная, всегда завораживала меня. Я бы хотел смотреть на нее вечно. А. Иногда. Засматривался на нее не моргая, из-за чего получал острый как лезвие щелчок по носу, который всегда провоцировал крохотную слезинку.

Мы стояли на остановке.

Маленькие, девичьи пальчики, в моей ладони, сжались в нежный кулачок, прячась от холода.

Я чувствовал, как то, странное, трепетное тепло, исходящее от ее рук, с каждым днем, все сильнее и сильнее испарялось в атмосфере, намереваясь, однажды, исчезнуть вовсе. Изредка, когда мне становилось очень грустно, настолько грустно, что просыпаясь утром, не хотелось открывать глаза, даже не смотря на душераздирающий рев будильника, это необъяснимое тепло, врываясь в мой организм, заставляло сердце стучать иначе. С неким трепетом. Словно чуть дыша. И тогда. Доселе неизвестное мне тело, камнем падало, и глухим ударом прилипало где-то внизу, изредка сжимаясь в предсмертных конвульсиях, мешая легким расправиться в полную силу. Но, что самое странно, при всем при этом, каждая клеточка моего организма, поочередно становилась мельчайшим воздушным шариком, порывающимся, вот-вот сорваться с места, вздернутым ураганным ветром, некой, эйфории.

Повернувшись к Арине лицом, там самым встав напротив нее, я, едва касаясь, кончиками пальцев дотронулся костяшек ее свободной руки. Кисть непроизвольно вздрогнула, словно в испуге, но в эту же секунду нежно сжала мои пальцы так, что грамота, находившаяся в этой руке, издали напоминала перо руля миниатюрной парусной яхты.

– Я люблю тебя, – почти шепотом продышал я.

Сердце дробью застучало в груди. В животе стало так просторно, словно там мог поместиться целый мир. В висках забегали маленькие ножки, глухим топотом барабаня о перепонки. Казалось, что где-то в сердце проснулась миниатюрная атомная электростанция, способная запитать электричеством целый город, только нажми на кнопку “Пуск”.

Арина привстала на носочки, обняв меня за шею, чего я практически не заметил, машинально положив руки на ее узкую талию.

Иногда, наблюдая за ней на репетициях, я представлял, что эта воздушная девушка – пушинка одуванчика, которым она и была с рождения, ведя меня за собой.

Уголки нежных губ незначительно растянолись в улыбке. В зрачках, словно в зеркале, я заметил собственное отражение. Кончики наших носов нежно дотронулись друг друга. И в этот момент она замерла, закрыв глаза.

– Я знаю, – прошептала она спустя мгновение.

За пределами остановки плотной стеной валил снег, освещенный электрическим светом фонаря. В этом мире, ни одна живая душа не могла помешать нам, огорошив незабываемым чувством неловкости, рожденном в порыве, еще непривычной, первой любви.

– Мы с тобой два белых облака. И для чего мы рождены… – нежно пропела она.

Послышалось, как где-то недалеко буксует машина. Взорвалась бутылка. Свирепые женский и мужской голоса ором бросались друг на друга. Собаки залаяли в гаражах. Мимо проехал самосвал.

– Лететь куда не попадя…

– Или без памяти любить Сережу, – злобно перебил ее, слегка оттолкнув от себя руками.

Арина попятилась назад уставившись на меня, уставшим и одновременно испуганным взглядом.

– Дурак ты, Вася.

Снежная стена медленно редела, аккуратно превращая остановку в некую, общедоступную сцену. Откуда-то далеко раздался смех, больше напоминающий карканье. Небольшая, заснеженная стая собак пробежала мимо нас, лапами разбивая крупные, комковатые снежинки.

– Мы с тобой, еще в прошлый раз все решили, – сказала она переходя на шепот, снова пытаясь дотронуться кончиком носа.

Я увернулся, отвернув голову в сторону.

– Да, Ва-а-ася, – простонала она. – Хорошо. В таком случае. Что же мы не обсудили в прошлый раз?

С этого момента ее глаза помутнели, а цвет поблек. Больше я не сумел увидеть собственного отражения в них.

– Он тебя просто использует. И ты это знаешь, – шепотом прорычал я.

Арина цыкнула. Глаза немного увлажнились.

– Не неси пурги! Я тебе еще в прошлый раз все сказала. Ты ревнуешь, потому что я люблю его, а он меня.

– Хорошо! Тогда скажи. Мне! Пожалуйста! Чем же Сережа. Лучше меня? – воскликнул я. – Потому что! Лично я не понимаю. Почему Сережу можно любить! Даже не смотря на все его… Недостатки (я не стал и не стану говорить, какие именно недостатки, потому что все это касается только того человека, о котором шла речь, а Арина и так поняла, что я имею в виду)! А меня нет?

Она все-таки умудрилась обвить руками мою шею и коснуться моего носа, кончиком своего, хотя прекрасно знала, что я терпеть этого не могу, когда зол, но видимо, чтобы раздраконить меня еще больше, специально сделала это. Я попытался оттолкнуть ее снова, но она крепче сжала руки, так что мне пришлось выворачиваться.

– Ты уже спрашивал это в прошлый раз, и я тебе все доступно объяснила, – спокойно ответила она.

– Сильный, высокий и красивый – это не объяснение!

– Тебе че блять от меня надо! – воскликнула она. – Я тебе сказала, что люблю его, значит люблю!

Я отошел в сторону, посмотреть, не едет ли газелька, но на самом же деле я сделал это, потому что вот-вот мог разреветься, и старательно сдерживал слезы, в то время, как слезные протоки пульсировали и разбухали на холоде.

– Сколько ему лет? – наконец, спросил я сиплым голосом, пытаясь проглотить комок в горле вперемешку с вязкой слюной.

– Почти семнадцать, – смущенно ответила она. – У него четырнадцатого февраля день рожденье.

Гогот раздался снова, словно услышав мою мысль.

– Его посадят!

– Не посадят! – шепотом рявкнула она. – Ты обещал ничего матери не говорить. Иначе тебе пиздец!

Но я, словно, не услышал ее и продолжил, произведя такую странную гримасу безумия, которая, как мне казалось, напоминала спонтанную улыбку.

– За растление!

Арина цыкнула и тоже подошла посмотреть, не едет ли газелька, но только в отличие от меня, ее глаза полыхали гневом.

– Короче. Ты меня достал! Повторяю тебе в последний раз. Я! Люблю его! Он! Любит меня! – гневно шептала она. – И если кто-то! Кого-то! Как ты считаешь. Использовал! Или изнасиловал! То это я его! А не он меня! Теперь тебе понятно, упрямая ты башка?

Я усмехнулся, шмыгнув носом.

– Какая может быть любовь! – начал я. – Ведь ты еще маленькая, глупенькая, четырнадцатилетняя девочка, которая еще не может знать, что такое любовь!

Арина по-доброму улыбнулась, блефуя. И снова обняла меня за шею.

– В том то и дело, – шептала она. – Что это ты у нас, еще маленький. Глупенький. Двенадцатилетний мальчик. И тебе не понять! Как сильно я его люблю!

– Мне уже тринадцать, – недовольно пробурчал я в тот момент, когда мимо нас проехала скорая и завернула в Аринкин двор.

Она обернулась, испуганно взглянув на скорую.

– Может лучше спросим у Тети Иры: растление это или нет?

Арина посмотрела мне в глаза, но собственного отражения, в них, я по-прежнему не видел.

– Вася, – начала она. – Ты же прекрасно знаешь… Что все в этой жизни зависит только от тебя самого.

Я убрал руки за спин так, что, в совокупности с грамотой, получился павлиний или лучше сказать петушиный хвост.

– Скажешь, – продолжала она, – И черви беспощадно сожрут твой труп. Не скажешь: так и останешься моим лучшим другом.

Я представил, как черви доедают мой труп, и неизвестно почему, где-то в глубине души, мне эта идея показалась более разумной, чем дальнейшее, бессмысленное существование во френдзоне.

– Вечная френдзона? – переспросил я. – Звучит как-то не очень.

– Дурак ты Вася…

Она отпустила мою шею, убрав руки за спину и, как-то ехидно, улыбнулась. Что-то недоброе или даже опасное было в этой улыбке, но я не придал этому значение.

– Ладно. Я побегу. Вдруг мамке плохо стало, – спокойно завершила она, чмокнув меня в щеку на прощание.

Я представил, как та скорая уже грузила Тетю Иру, и хотел было побежать следом за Ариной, но в это мгновение вздрогнул, схватившись руками за пах.

– На по письке! – воскликнула она, легонько хлопнув ладонью.

Это была ее любимая шутка, которой она терроризировала всех пацанов и некоторых девочек в нашей группе. Хотя. Скорее всего. Еще и своих одноклассников.

Не понимаю, что было в этом смешного, но половину женского коллектива, нашей группы, данный беспредел приводил в восторг.

Арина исчезла, а я остался один. Впрочем. Как и всегда.

Василий Конюхов.

22.IX.2018.