Читать книгу Спички. Дневник хлорофитума - - Страница 2

И я заснул крепким сном. Таким крепким, что даже ночью не всегда так сплю.

И вот мне сниться сон. Сон, в котором я – ребенок. Примерно три, может четыре года. Пухленький такой. Маленькая стесняшка. Короткие зеленые шорты, больше похожие на трусы, с маленькой картиночкой улыбающейся собачонки на левой ноге. Футболка с различными мячиками. Да и кепка. Кепка, как кепка. Ничего особенного. Но вот место моего “нахождения”, достаточно странное.

По Волге ходит, не скажу, что большое, но есть, количество теплоходов. В различные места. Сейчас не буду перечислять. Тем более не вспомню.

И вот я стою на этом теплоходе. И меня кто-то фотографирует, в тот момент, когда мы куда-то плывем (хотя, теплоходы скорее всего ходят, как и все другие суда, но это ж Волга… в ней много всего плавает).

И тут сон меняется. И меняется так, что как будто это уже совершенно другой сон. Совершенно не похожий на первый. Он дополняет его, но при этом является самостоятельным. Мы куда-то приплыли. На все том же теплоходе. В какой-то город. Город этот расположен на холме словно Тольятти. Только улицы узкие, поэтому передвигаться по нему достаточно сложно, из-за огромного количества ступенек. Дорожки настолько крохотные, что иногда приходится идти по-одному. Встречное движение невозможно. И сам город этот расположен где-то близко к экватору, так как день солнечный, безоблачный и очень жарко (хотя, и у нас бывает летом под пятьдесят, но все же это явно где-то не тут). Людей никого. Пустыня.

И вот меня отправляют куда-то сходить. Причем путь ни разу не близкий. Причем отправляет меня мать. Мать! В пурпурном таком, шелковом платье. Иди говорит, сынок, сходи….

И кажется, я уже не тот маленький мальчик, которым был в начале. Мне столько же, сколько и сейчас – тринадцать.

Мне почему-то хочется сказать, что этот город, находится где-нибудь в Греции.

Не знаю почему. Да и в Греции я никогда не был (и навряд ли удастся побывать).

Что уж говорить о Греции, если я в Сочи или какой-нибудь Анапе никогда не бывал, а тут Греция! Только Новокуйбышевск, Самара да Сызрань. До скончания веков. Форевер.

И вот я иду. Желтые многоквартирные дома из песчаника нисколько не привлекают моего внимания, а вот сады и террасы, расположенные непосредственно рядом с домами… Так и хочется сорвать невызревший мандарин, от которого еще долго будут болеть передние зубы. Всюду по пути, встретиться пальмы. Сидят себе такие. Никакого внимания не привлекают и никого не интересуют. Словно карагач, который, судя по отсохшим веткам, даже зимой никто не обрезает, оставляя один голый пятиметровый пенек, который весной обрастет новыми ветками и зазеленится. А может и нет.

Поднявшись в гору по бесчисленным ступенькам, пройдя несколько улиц, и свернув за парочку углов, я наконец-то вышел на небольшую площадь, где-то в верхней части города. Дома, к тому моменту, стали совершенно двухэтажными, иногда переходящими в какие-то плоскокрышие полуторки, а иногда и вовсе одной из стен была скала.

Пальмы, террасы и зелень в целом забыты где-то позади. Все желтое. Изредка это “изобилие” красок разбавляют огромные (мне по пояс) глиняные горшки, наполненные землёй, но абсолютно пустых на зелень. В единственном проулке, уходящем вниз, сквозь прохладную тень можно было увидеть синее, теплое море, в туманных вихрях, переливающееся с небом в горизонте.

И вот. Между очередными, ничем не примечательными горшками, я замечаю маленький белый поликарбонатный козырек, под которым прячется, словно боиться сгореть на солнце, распахнутая дверь, а на пластиковой поверхности висит (хотя, скорее всего, лучше будет сказать что прилеплена) розово-синяя лоскутная вывеска, издали чем-то схожая с той стенгазетой, которую мы с девчонками рисовали еще в четвертом классе, для какого-то конкурса.

Подойдя ближе, чуть не слетев вперёд носом с двух неприметных ступенек, я толкнул рукой вторую дверь, ничем не отличающуюся от первой (за исключением плаката), и очутился в совершенно неприметном пустом баре, встреченный дверным колокольчиком.

Этот бар был настолько мал, что в него едва вместились три столика, на которых стояли пустые стеклянные пивные бутылки, а барная стойка так сильно приплюснута к входной двери, что кому-то пришлось подпилить темно-коричневую столешницу, чтобы посетители, хотя и с небольшим усилием, но могли войти в бар. Стены – что внутри, что снаружи. Темный, бетонный пол, а возможно всё та же песчаниковая брусчатка, присыпан свежей сосновой стружкой, из-за чего маленькое помещение целиком и полностью захватил сладковатый хвойный аромат.

За барной стойкой, откуда-то из-за угла, появился бармен, натирающий фужер белым полотенцем в клеточку (оно же вафельное, но у нас в классе так небезопасно говорить).

– Hi! – улыбаясь, воскликнул он, – We are still closed. So please come after six.

“Ага… – подумал я про себя, – ещё бы я знал английский.”

Бармен воспринял мое молчание как-то по-своему, и поставив фужер на полочку, спросил, поправляя длинные волнистые волосы, убранные ободком:

– Maybe, you need help? – тихо, почти шепотом сказал он, глядя на мое вспотевшее лицо.

Почему-то в этот момент, сон пошел ни словно я видел его своими глазами, а как будто смотрел фильм. Не знаю, как это правильно называется. Вроде от третьего лица. Только положение “камеры” постоянно менялось.

“Хелп… хелп – это помощь, – рассуждал я про себя. – Как сказать, что мне нужна помощь? А мне разве нужна помощь?”

Но не успел я придумать, что должен ответить на данный вопрос, из моих уст вырвалось:

– Yeah… I. Need…. The. Toilet?…

– Oh. Tourist?

Я кивнул головой в знак согласия.

– Ok, – бармен говорил так медленно, делая паузы, при этом вертя рукой, словно показывал змею, что я даже (на удивление) его понял (хотя на уроках английского все эти слова прозвучали бы для меня как один сплошной, варварский шум), – Go straight. Then. Right. Then. Straight again. And. On. The. Left. Side. Is. A pink door. Ok?

– Окей, – улыбнулся ему я.

Пройдя весь путь, указанный барменом, за небольшим уголком появилась грязно-розовая дверь, толкнув которую я оказался в самом обычном общественном туалете, состоящем из двух красных кабинок, в хлам исписанных граффити и исцарапанных различными гравюрами и надписями. Трех раковин, соединенных общей столешницей, с непросыхающими лужицами, словно лупа, увеличивающие многочисленные маркерные несурядицы. На бетонном потолке, пошатываясь на еле заметном сквозняке, свисала, наблюдая, забытая паутина. Шаловливый солнечный лучик аккуратно пробрался через маленькое окошечко, под самым потолком, и, играясь с паутиной, отражался в разводах огромного зеркала, скрывающим все ту же песчаниковую стену.

Сидя на унитазе, предварительно застелив стульчак туалетной бумагой, неприятно прилипшей к влажным ногам, я долго о чем-то думал, все возвращаясь и возвращаясь к первоначальной мысли, пытаясь собрать, некий, все новый и новый пазл, но так в конечном итоге, ни к чему не приходя.

По шаркающим звукам, доходившие до меня, я почему-то предположил, что началась уборка и мне пора уходить. Но выметание древесной стружки продлилось недолго. Где-то очень далеко, приглушенно и как-то сдавленно, радостно дзынькнул колокольчик, и за ним последовали такие же приглушенные и сдавленные смех и хлопки.

В соседней кабинке кто-то постучал ногтями о деревянную перегородку, привлекая мое внимание, в то самое время, когда я по-прежнему сидел на унитазе, летая в облаках, не слыша и не видя ничего вокруг себя.

Странное чувство, когда ты только секунду назад сидел в классе и слушал новую тему, и случайно зацепившись за малюпасенькую мыслюшку, и тут же телепортируешься в другое место или даже другое измерение, за какие-то доли секунды. При этом абсолютно не замечая произошедшего изменения, и не отдавая себе отчета, о случившемся.

И вот ты летаешь в этих облаках, возможно, вспоминая свое недавнее прошлое и придумывая, как бы ты здорово сказал или сделал, но на деле не сказал и не сделал, так как даже не догадался о такой возможности, и тут, из абсолютной пустоты, где невозможно существование ничего живого, до тебя доносится оклик, а потом ещё. И вдруг, за те же доли секунды, перемещение заканчивается резким падением за школьную парту, и ты как и раньше, пытаешься вспомнить, что произошло за время твоего отсутствия, но данная запись никогда не сохраняется в твоей памяти.

Стук повторился.

– Да, – ответил я, смотря на странные надписи перегородки.

И снова стук.

– Да. Я вас слушаю.

Разносимая эхом, автомобильная сигнализация, нежными отстранёнными звуками, добралась до ушей через открытую форточку. Где-то зарыдал разбуженный грудничок, наводя печаль на не спящую ночами мать. Гиперактивно-раздраженная Моська, с глазами навыкат, захлебнулась в лае, пытаясь спровоцировать не известного мне оппонента, даже не понимая, в какую передрягу она может ввязаться, случайно открыв пасть, когда этого и вовсе не требуется.

– Я помогу тебе стать актером! – Раздался еле слышный, грубовато-заигрывающий женский голос.

– Но я не хочу! – бодро возразил я, с некой неуверенностью, практически мыча. – Но как… если я никому…

Жестокий смех беспощадно разрезал шелковую нить снисходительности, и натянутый кусок, нагайкой, хлестнул детскую доверчивость, словно круп взмыленной лошади. Но беспощадное издевательство длилось не долго, хотя и казалось, что прошла целая вечность, потому, как затихло все живое, словно вымерло.

– Хы-хы-хы, – затихала незнакомка.

– Много вас таких! – злясь, и почти крича, рычала она. – А в армию кто пойдет! А на заводе! А! Кто будет работать!

– Но, – попытался возразить я, но в этот момент, в туалете воцарила убийственная тишина, оборвав внутри последние нити уверенности.

“Щелк.” – эхом отразилось о стены.

Сладковатый сигаретный запах врезался в ноздри, и не перша горло быстро достиг глубинного нутра, снимая оковы с, ещё не совсем привычного, возбуждения. Внутри живота что-то упало, и новообразовавшаяся пустота быстро заполнилось дымом.

Я вскочил, натянув штаны по самый пупок.

Горячая кровь, словно два маленьких молоточка, ударяла по вискам. Вспыхнувшие огнем, уши покраснели под натиском, румяня слегка кругловатые щеки с едва проглядывающими скулами. Грудная клетка незаметно покрылась пятнами, через время стекшимися в одну широкую реку красноты. Уголочки расправленных ноздрей щекотало, сжимаясь и разжимаясь под натиском воздуха. Еще не полностью знакомая, ломо́та мурашками ходила от макушки до пят. Во рту пересохло. Горячее, пульсирующее нёбо вытесняло язык, пропуская, с каждым вдохом, все больше и больше дурманящего дыма.

– Я протащу тебя, – шептала девушка прямо в дверную щель, выйдя из соседней кабинки. – И ты станешь актером.

Она осторожно нажала на металлическую матово-серебряную ручку, но дверь не поддалась, удерживаемая щеколой.

“Щеколда,” – подумал я, из груди выпуская пылающий воздух.

И я подошел чуть ближе, пыхтя и задыхаясь дымом, который вдруг стал моим воздухом, которым мне хотелось дышать вечно, одними ватными пальцами потянулся к язычку щеколды, подушечками едва коснулся холодного металла, и стоило мне только подумать, открыть дверь, как вдруг:

– “Тун-тэн-люн…” – раздался отрывочный звук, неизвестно откуда.

Я, с замиранием в сердце, продолжал тянуться к хвостику щеколды, который уходил все дальше и дальше в пустоту.

– “Тун-тэн-люн. Блюп-пуп…” – все громче повторялась неведомая музыка, все дальше и дальше удаляя дверь кабинки.

– “Тун-тэн-люн. Блюп-пуп. Тэн-ту-лен. Блюп-пуп” – совсем громко и очень близко заиграла почти знакомая музыка.

Я открыл глаза, все еще находясь в своей комнате. А ноутбук, в это время, продолжал орать, и даже не думал останавливаться.

Краснючая грудная клетка, пульсируя, ходила ходуном при каждом вдохе.

Подобрав плед с пола, и крепко закутавшись, я на ходу, не открывая глаз, клацнул клавишу пробела, и спиной впрыгнул в самое дешманское офисное, компьютерное кресло, и щурясь, уставился на экран.

– Ну что ты там, Какаська, – засюсюкала экранная голова. – Опять бездельничаешь?

– Ты виснешь, – теребя слипшиеся глаза, освобожденной от пледа рукой, пробубнил я.

Дождь крупными каплями барабанил об оцинкованный отлив, разрывами брызг омывая серые деревянные оконные рамы, с облупившейся масляной краской.

–Ч-то?… – отозвалась пиксельная картинка, с упавшей на глаза прядью рыжевато-русых волос. – …я не сз–ышно.

Закатывая глаза, ко мне в голову вдруг пришла мысль: “Да может ну ее. Потом перезвоню.”

– Говорю, ты виснешь! – чуть громче прикрикнул я, с недовольством.

Сигнал вдруг резко стабилизировался, давая двум сиротам, наконец-то, впервые за две недели, увидеться.

– Слышишь что-ль?

– Вот теперь слышу, – наконец раздуплив глаза, добавил. – И даже вижу. Ты постриглась?

Василиса откинулась в кресле. Пластмассовые колесики шумно пробежалась по темному ламинату. Уперевшись углом спинки в край светлой стены, слегка затемненной вечерней прохладой, она вскинула руки, и, затем, ловя пальцами в замок, опрокинула их на подол светлого льняного платья в цветастую бабочку. Округлив улыбающиеся зелено-карие крупные глаза, и причудливо удивляясь, где-то в глубине ее небольшой, но упругой, груди зародился насмешливый порыв, как бы показывающий гримасу неподдельного удивления.

– Надо же! Васька-Какаська заметил! – басила она, с трудом сдерживая улыбку. – Что это с тобой? Ты случаем не заболел? Аль влюбился? – добавила, хитро щуря глаза, и придвигаясь ближе к компьютеру так, что в тот момент, когда ее миниатюрный носик расплывался на весь экран, мне в глаза случайно бросилась красная перемычка, соединяющая кружевные чашечки ее бюстгальтера.

– От Какаськи слышу, – передразнил ее я, теребя краем ногтя указательного пальца кончик подносового желобка.

– Ты спишь что-ль? – громко врезала она, как и прежде, своим нежным девичьим голоском.

– Сплю что-ль! – отозвался я, отстраняя руку от лица. – Ты из какой таежной деревни родом будешь, что так орешь?

– Учитывая тот факт, что синяки под твоими глазами раза в два больше и фиолетовей моих, а я сплю, действительно, очень мало, то осмелюсь предположить…. Из какой ещё деревне? – усмехнулась она. – Ты не заболел случаем?

Вспомнилось мне, как в две тысячи восьмом году, когда еще был жив отец, нас с сестрой отправили к какой-то троюродной бабушке, двоюродного дедушки, сестры младшего племянника по линии отца. В общем, к очень дальней родственнице, о которой вспомнили бог весть при каких обстоятельствах, и к всеобщему удивлениею, она к тому же еще оказалась жива.

Сбор детей, в столь далекий путь – Сызрань, занял не более двух часов. Пожалуй не стану перечислять, что может понадобиться на одичавшем берегу Волги, в брошенном на произвол судьбы, когда-то наскоро склепаном, словно мальчишеский плот, колхозе.

Помню, как не удержался на скользкой коровьей тропе, и словно с горки плюхнулся в быструю воду, во всем, чем был. Благо раздавленный берег, покрытый тухлыми стеблями рогоза и бесчисленным количеством следов копыт, втоптанный в некое подобие болота, не дал сильной воде утащить несмышленыша на глубину. Да и Васька была начеку.

Сейчас мне думается, хотя возможно это связано с прекрасной способностью нашего мозга сглаживать “острые углы”, да к тому же испугался я знатно, но по моему, моя телохранительница успела хватануть меня чуть ли не на лету, и тем самым, сама же больше измазалась в болотине.

– А ты помнишь, как, когда нас отправили в Сызрань, я в воду упал?

– Я так понимаю, ты меня не слушаешь. Ну ладно, ладно, – с легкой досадой в глазах, отозвалась Василиса.

Пытаясь услышать от брата некой молюсенькой поддержки или лишнего слова, подтверждающего правильность своих убеждений, она часто думала вслух, тем самым, как-то пытаясь уменьшить это, чуждое ей, ущелье безразличия, которое, расширяясь, с каждым днем все сильнее и сильнее, окутывало леденящим холодом, исходившим откуда-то из глубины души, быстро взрослеющего парнишки.

– Прости. Я задумался.

– Да ладно уж. Не извиняйся. Ты последние пару лет такой…. Рассеянный.

– Прости, – пристыженно прошептал я.

Жесткий диск нашептывал свою стандартную песню, а Вася вдруг вспомнила того жизнерадостного мальчугана, который, своей гиперактивностью, доводил всех до белого каления круглые сутки. И то, как по предложению тети Иры, одним зимним вечером (хотя возможно это была весна) Василий впервые пошел….

– А почему ты, вдруг, решил бросить бальные танцы и плавание? – неожиданно врезала “милая” сестричка мне в самый поддых.

На мгновение, в голове промелькнуло затуманенное воспоминание, о тех, таких недавних, но уже далеких днях, когда сутулый ребенок, стесняясь себя самого, и совершенно не осознавая этого, пошел на свое первое занятие, которое впоследствии, возможно, повлияло на всю его жизнь.

– Просто. Больше не хочу ходить, – нехотя пробормотал я.

– Почему? – искренне недоумевая, взмахнув руками, воскликнула она.

– Не хочу.

– Но почему? – раздражаясь, допытывалась она. – Тебе же раньше нравилось?

– Раньше было раньше! – с нескрываемой злобой огрызнулся я, четко проговаривая каждую Р. – Можно мы не будем об этом?

Василиса ничего не ответила, но по взмокшим глазам, в которых лекго отразился свет монитора, я моментально почувствовал горькую печаль, перекрывающую нежное девичье горло.

– Ладно, – фыркнула она, неискренне зевнув. – Как дела в школе? Или об этом ты тоже не хочешь разговаривать.

– Нормально.

– Ох…, – выдохнула Василиса, скрутившись в кашле, раздирая бронхи вязкой мокротой. – …Все одно и то же. Все обман. Нет ни весны, ни солнца, ни счастья…. Ладно… Коль разговаривать ты со мной не хочешь, пойду я тогда “13 причин, почему” смотреть. А то у меня сегодня 39 и 9. Мастер разрешил денек отлежаться… Эх… Завтра опять на пары.

– Подожди, – неожиданно выкрикнул я. – Я давно хотел у тебя спросить…

– Не три нос. От меня все равно не скроешь, – влюбленно усмехнулась она. – Спрашивай.

– Это…

– Васися, – засюсюкала она, чего я совершенно не любил. – Мы же с тобе договаривались, что ты можешь задавать мне вопросы на любые темы. Я всегда буду тебя любить, не смотря ни на что. И ты это знаешь.

– Я не об этом, – коротко отрезал я, слегка вспотев.

– Да? – удивилась она. – Поняла, не дура. Рот на замок и слушаю.

– Ты после девятого класса поступила на юриспруденцию, – неуверенно начал я.

– И-и-и… – перебила она.

– Василиса!

– Молчу, молчу, – улыбнулась она.

– Как ты в театральном то оказалась?

Я прекрасно помню тот солнечный день. День, когда Ты, захлебываясь слезами, наверное, радости и с трудом сдерживая непроизвольный нервный рев, обусловленный несколькими волнительными месяцами переживаний, почти крича, некоторое количество раз повторила только два слова: “Я поступила”.

Мне вот искренне интересно. Что должен ощущать родной брат, по-сути, тоже проживший эти несколько месяцев, постоянно прихваченный морозцем волнения, словно самостоятельно собираясь поступать?

Я ощущал лишь горькую зависть.

Многое я бы хотел сказать за эту короткую, вечернюю беседу, но так и не сказал. Не знаю почему. Возможно постеснялся. Как, например, не сказал о том, что разбил телефон, но не сам. Лучше сказать, что мне помогли, так как он вылетел из окна третьего этажа, вместе с рюкзаком. Как о том поджопнике, который получил на лестнице, случайно задев одного пацана из параллельного класса. Как и о том, что травля, с твоим отъездом, только усилилась, и я уже с прошлого года все думаю попросить тебя перевести меня в гимназию. Да хотя бы в любую другую школу, и уже будет хорошо.

Не рассказал я тебе почему бросил танцы и плавание, и, скорее всего, никогда не расскажу. Также, возможно, ты еще не скоро узнаешь и о том, на что я их променял.

Вася прости меня пожалуйста, но многое я от тебя скрываю. Это не со зла. Наоборот. Чтобы ты лишний раз не волновалось за меня. Тебе там в Москве и так тяжело.

Да ты и сама от меня многое скрываешь. Например то, почему ты не в общаге. Или откуда у тебя комп, если уезжала ты с лагающим макбуком 2008 года выпуска. И много чего еще. Но я же не спрашиваю. И ты, пожалуйста, лишний раз не “ковыряй коленку.”

Спасибо тебе за все. Мне вполне достаточно и того, что у меня есть Ты. А главное всегда помнишь, и я надеюсь, будешь помнить обо мне даже тогда, когда мы будем уже дряхлыми стариками, и с улыбкой вспомним об этой дождливой осени. И вот тогда я открою тебе этот дневник.

Хотя… Маловероятно.

Василий Конюхов.

15.IX.2018.