Читать книгу Спички. Дневник хлорофитума - - Страница 3

Выйдя из квартиры и закрыв дверь, я ощутил невероятную усталость. Все мысли были только о мягкой, теплой постели, которая только что осталась одна.

Если бы ты знал, как я сильно устал от людей, ежедневно окружавших меня, поэтому когда то, единственным способом завершить день, не раскиснув окончательно, стал бассейн. Хотя в глубине души, под толстой ороговевшей коркой, я одновременно и любил, и ненавидел его. Но в данный момент, я шел туда по приказу сестры.

В открытую, подъездную дверь задувал легкий прохладный ветерок. На улице уже успело стемнеть, а фонарь как и много лет до этого не работал.

Казалось, что в этом мире не было ни души.

Сентябрь уже успел передать полномочия октябрю. На мокром асфальте отражался оконный свет. Кучи, промокших листьев, оставленных дворником, напоминали маленькие островки, в которых, возможно, бурно кипела жизнь. Темное небо, затянутое тучами, в общей палитре красок, казалось безоблачным.

Осень еще позволяла ходить в ветровке и тонких джинсах, что давало ощутить всему телу приятную прохладу, так необходимую в конце дня.

Свежий северный ветерок обдувает ватную голову, а ты, заколдованный запахом прелой листвы и древесины, просто стоишь и пытаешься надышаться. По телу, подражая каждому расправлению легких, волнами бегают мурашки, а тяжелая голова постепенно становится невесомой, словно шарик, наполненный гелием. И вот, стоять на одном месте становится невмоготу, а возвращаться домой уже и незачем, и ты просто идешь, подхваченный крыльями осени.

– Ну пойдем, – сказал я сам себе и по ступенькам спустился с крыльца.

Сделав несколько прыжков вокруг “озера” и приземлившись на мокрую тротуарную плитку, покусанную морозом, я, в темпе, направился в сторону Нижней площади.

Вся дорог, по прямой, через “Победу” (парк) и “Нефтяник” (стадион) составляет примерно пятнадцать – двадцать минут. Правда “озера” полностью отрицают это утверждение, да и через “любимую” школу мне как-то не очень хочется идти. Поэтому я решил сделать небольшой крюк, дойдя до Нижней площади. А там мимо церкви. По улице Горького. Не торопясь выйти к Нижнему рынку. И скрывшись во дворах, спустя несколько минут, очутиться в непосредственной близости бассейна.

Город накрыло темным одеялом ночи, которое, в неравной борьбе, пытались прожечь фонарные столбы, гордо устремляя свои головы вверх. Но по количеству “раненых” нетрудно было догадаться, на чьей стороне преимущество. Все горизонтальные поверхности блестели. Канализация (а точнее ее отсутствие, так как в основном вода уходит за пределы города по обочинам) справлялась плохо, да и ямы в асфальте только добавляли массу неудобств.

– М-да… – пробурчал я себе под нос. – Долго мне еще придется скакать с мокрыми ногами, если, конечно, это все не подморозит.”

Изредка встречались одинокие пешеходы, отдаленно походящие на зомби, если судить по стеклянным глазам и странной походке, напоминающей волочение ног из последних сил, нетрудно было догадаться, об их маршруте движения. С завода идут.

Через неопределенное количество времени, насквозь промокшие ноги, пройдя темные дворы и, к счастью, не встретив ни одного “фантастического существа” (хотя среди них есть много замечательных людей), я вышел на проспект Победы, напротив “Весты” (гостиница).

Единственное, так сказать, происшествие, которое настигло меня по-пути, так этот школа, в забор которой я случайно уперся, внутренне треханувшись от неожиданности. Школа, конечно, не моя, но в этих стенах я бывал неоднократно, и хотя, это и тяжело осознавать, но двери туда для меня теперь закрыты. И я думаю, навсегда.

И вот. Мне всего-лишь осталось перейти дорогу, как вдруг бесконечное полотно воспоминаний прорезал громкий свист, доносящийся сзади. И я обернулся, правда машинально, так как обычно я так не делаю. На глаза попалась небольшая компания модно (по нынешним меркам, но мне так не нравится) одетых людей моего возраста.

– В-а-а-ася! Каки-и-и-е люди! А че это мы идем и не здороваемся? – заорал пацан.

Я промолчал, скромно улыбнувшись, стоя вполоборота.

Это оказались всего-лишь мои одноклассники, с которыми, вернее единственные с кем я и по сей день немного общаюсь, хотя и недолюбливаю их, самую малость. Но мы общаемся. Тот, который орал, иногда подсаживается ко мне на физике, но, скорее всего, лишь только по старой памяти. В том году меня прям конкретно штырило от физики, а в этом… Я еще ни разу учебник не открыл.

Чуть шире улыбнувшись, и добавив легкости движениям, словно очень рад такой неожиданной (но предсказуемой) встречи, я вернулся на несколько шагов назад и пожал руку каждого, включая их подружек (на вид им было как и мне, и пару из них я видел впервые).

Скрывать свои настоящие чувства и эмоции – обыденное дело. Последние полтора года общество не видело ничего настоящего во мне. Это время является для меня неким чересчур затянутым театральным выступлением. Без антрактов, музыки и режиссеров. Так сказать сольнам этюдом. А если копать еще глубже, то скорее всего, я – единственный актер в этом несостоявшемся театре, изо дня в день играющий одну и ту же роль. Но как только опускается занавес, я смываю грим и становлюсь тем, кого, по-настоящему, видели немногие. Точно не могу сказать, ради чего я это делаю. Хотя, единственное оправдание, которое мне удалось сформулировать за все это время: “Мне так проще жить”. Но скорее всего, это лишь жалкая ложь самому себе. А как известно, врать можно кому угодно, но вот себе – опасно. И от этой “роли” затюканного тихони, который боиться лишний раз сказать или сделать чего лишнего, мне с каждым днем становится все хуже и хуже, но показать себя настоящего, я пока не могу (или боюсь).

– Что это вы гуляете? Сегодня же вроде бы вторник, – чуть слышно, словно устало, спросил я.

– А ты куда намылился? – спросил пацан, который на уроках обычно сидит прямо за мной, и постоянно просит списать. А больше этого мы с ним никогда и ничего не обсуждали, так что было как-то странно услышать от него подобный вопрос.

Он примерно на голову ниже меня, обычно, всем своим видом показывающий свою крутизну и превосходство над “бедными”. Вся его одежда так и кричит: “Мои родители настолько богаты, что тебе и двух жизней не хватит, чтобы когда-нибудь хотя бы на миллиметр приблизиться к ним.” Белые, оригинальные кроссовки одного из известных брендов словно светились на его ногах, среди всей этой асфальтовой грязи, плавно переходя на такие же белые носки, больше похожие на женские гольфы, с надписью на самом верху, которую разглядеть мне так и не удалось. Узкие, синие джинсы с подворотами, слегка прикрывающие надпись на носках, как будто должны были сделать этого человека визуально выше, но все, на что они были способны, так это только еще больше подчеркнуть нездоровую тонкость его ног (серьезно, у него икры такие же тонкие, как мое предплечье, хотя он, вроде как, футболом занимается чуть ли не с рождения). Серая, стеганая куртка бежевых оттенков, больше напоминающая короткий женский пуховик, совсем не придавала ему роста, но вот крутизны… К тому же, едва прикрывала желтый, мягкий ремень, концом свисающий у ширинки. Из под нее в глаза бросался красный свитшот, с белой надписью на всю грудь. Скорее всего, ради этой надписи куртка и была застегнута только наполовину. Ну и конечно. Серебряная цепь с крупным плетением.

На фоне этого человека все смотрелись серыми мышами. Единственное что могло опровергнуть последнее мое наблюдение, так это соломенные волосы, маленькие глазки и слегка вытянутое лицо, отдаленно напоминающее крысу (всегда было интересно, как его еще не избили, так как в таком виде не сильно безопасно ходить в нашем городе).

– Как куда? – усмехнулся я. – Я же херов зожник.

– И куда ты. В Дельфин? – уточнил тот, который меня и окликнул.

– Ты же бросил, – добавила наша общая одноклассница.

На лице последней отчетливо отразилась неприязнь и пренебрежение. И говорила она так, словно пытался как можно больнее кольнуть язвительным словом, хотя, я с ней с первого класса, и в началке мы даже дружили, да и живем мы в одном доме. Дура она, короче.

– Да, я просто поплавать, – ответил я, словно не замечая ничего особенного.

– Пиво будешь? – спросила зеленоволосая неизвестная мне девушка, достав из-за пазухи полторашку балтики девятки.

Ответа не последовало.

Еще через десяток шагов и несколько секунд светофора, Я, все еще в прекрасном настроении, случайно обратил внимание на странного вида мужика, сидящего на асфальте, возле кирпичной остановки. Облокотившись спиной о красную стену и скрыв лицо грязным капюшоном, он просил милостыню. Об этом свидетельствовала стеклянный стакан, на треть заполненный монетами разного номинала, стоящий возле его ступней.

Пошарив по карманам и обнаружив четыре рубля мелочью, я слегка нагнулся, приподняв заднюю ногу для противовеса, и бросил монеты.

– Дзи-инь, – отозвался стопарь.

Мужик приподнял голову и, как-то странно, вроде недоумевающе, уставился на меня, не моргая, слегка приоткрыв беззубый рот.

Болезненное, желтоватое лицо, изрезанное глубокими морщинами, сильно подчеркивало, и без того, ужасный внешний вид.

Хотя, скорее всего, ему не было еще и пятидесяти, но изодранная одежда, измазанная грязью, не вызвала у меня никаких чувств. Ни сострадания. Ни отвращения. Я абсолютно ничего не почувствовал. И даже запах, исходивший от бездомного, для меня как будто не существовал.

“Так зачем же отдавать последние деньги?” – скажет любой здравомыслящий человек.

А мне они зачем?

– Храни тебя Господь, – едва слышно, прохрипел бездомный.

– Если бы….

От прекрасного, прохладного ветра нос и кончики ушей постепенно замерзали.

Воздух был сильно насыщен влагой, из-за чего ладони и пальцы, оставшись без кармана, моментально становились неприятно-липкими, и вернуть в прежнее состояние, их мог только кран с теплой водой. И мыло.

Большие, грязные лужи, отражающие фонарный свет, все еще напоминали о, недавно закончившемся, дожде. Казалось, все в этом мире радовалось его окончанию. Но возможно – это была всего лишь иллюзия, вызванная моими собственными ощущениями так как, не знаю почему, возможно только мне искренне нравится прогуляться в сумерках, когда ты насквозь продрог от сырости, а тебе хоть бы хны, только изредка, на каемочке ноздрей, собирается вода, которую ты невзначай смахиваешь указательным пальцем или кистью руки.

Оба бассейна стоят в небольшом скверике, окруженном кованым забором. Этот сквер очень мал, и скорее всего был создан для защиты стадиона и спортивных объектов от основного города, но так как он находится за отелем, то наверное и принадлежит именно ему.

От центральной аллеи отходят несколько узеньких дорожек с разбитым асфальтом, присыпанных листвой. Да и в целом, эта аллея – единственный освещенный островок во всем сквере, и ведет она прямиком к центральному входу, странной по форме здания, бассейна “Дельфин”.

Сам бассейн безвкусно отделан выцветшими, голубыми европанелями, стыки которых покрыты черной пылью. Над стеклянным центральным входом расположена старая вывеска, с потрескавшимися буквами, освещенная ярким прожектором, а рядом с надписью красуется такой же голубой, как и все здание, дельфин. Правда, он скорее синий, но на общем фоне его практически не видно, так что это не сильно что-то меняет.

Забегая вперед. Внутри, непосредственно в том помещении, где можно увидеть саму чашу бассейна, все стены, пол, и кажется, потолок тоже имеют “пятьдесят оттенков голубизны”, но впрочем это не удивительно, и не столь важно.

Пройти еще пару метров до калитки я, по неизвестной причине, не захотел, поэтому просто вскарабкался на ближайшую секцию кованого забора, и приземлившись на абсолютно сырой травянисто-лиственный покров и пробравшись через мокрые кусты, очутился на главной аллее, освещенной круглыми фонарями с двух сторон. Калитка, в таком случае расположилась прямо у меня за спиной.

А вообще. Я всегда так делаю. Мне просто нравиться паркурить через забор. Вспоминаются времена, когда мы с пацанами прыгали с гаражей, во втором классе, и бегали по кирпичному забору, недалеко от детдома.

Кстати! Пару дней назад, примерно в то же время, я свернул во двор, недалеко от центральной площади города (естественен и тот факт, что эта площадь носит имя, никак иначе, как самого Владимира Ильича Ленина, никого не удивит. И да, памятник ему тоже имеется), и как только темнота поглотила мое тело, то уши моментально ощутили некую легкость от тишины, которой так не хватает на оживленной улице.

Этот двор напоминает относительно небольшую, по размерам, крепость. Ровно по центру находится детская площадка с песочницей. Саму площадку поставили всего пару месяцев назад, а в песочницу небрежно вывалили целый камаз песка, да так и оставили. Только дети успели немного растащить. По кругу двор защищает одна сплошная пятиэтажная “сталинка” с пятью или шестью подъездами, да двумя арками, практически параллельными друг другу.

Помнится, однажды рассказал сестре, что мечтаю, когда-нибудь во взрослой жизни, приобрести квартиру в этом или в одном из соседних домов. Уж очень меня привлекает толщина стен, набранная “старинным” кирпичом и высота потолков.

Василиса на это только улыбнулась, но я то знаю, что обозначает эта “непринужденная” мать ее улыбка. Тогда я и пообещал себе, что отныне, ни одна живая душа, заранее, не узнает не об одной моей, даже крохотной, мечтулинки.

В тот вечер на больших качелях сидели парень с девушкой, и конечно же я зассал останавливаться рядом с ними. Так сказать, постеснялся, и прошел чуть дальше. Рядом рос старинный дуб, ветвями уходящий далеко в темноту. Ствол этого дерева был настолько огромен, по нынешним меркам, что казалось, если ты вдруг, зачем-то, захочешь обнять его, то тебе понадобится как минимум два, таких же как ты, человека.

Из арки подул легкий ветерок. С дерева, словно маленькие бомбочки, посыпались желуди, и ударяясь об асфальт, разносили по двору необычный звук, словно множество маленьких туфелек с каблучком мигом звонко затопали по кафельному полу.

Так же быстро, как и войдя в воспоминания, я вдруг опять очутился все в том же сквере. Словно меня кто-то толкнул в спину. Из “облаков” выдернул автомобильный гудок, раздавшийся с перекрестка, и чьи-то неразборчивые выкрики.

– Надо будет завтра туда сходить, – прошептал я себе.

Слегка улыбнувшись, схватился за холодный нержавеющий поручень двери и потянул на себя. Пройдя через небольшой тамбур и открыв вторую дверь, я оказался в абсолютно белом помещении, и тут же был обвеян теплым, почти горячим, воздухом тепловой завесы.