Читать книгу Я сжигаю океан - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 4

– Привет, – сказала Она, когда Он вышел из машины.

Он опоздал на две минуты. Пришлось ехать в зимней куртке, а осеннее пальто с дырой от утюга оставить в квартире.

Ее машина стояла неподалеку. Она ждала у двери, не заходила – в красном плаще, не по погоде тонком, и с очередной яркой сумочкой. Волосы отрастила немного, купила новые очки. Свитер старый, сапожки такие Он не помнил, но – черт знает, может, и были.

Знаешь, хотел сказать Он, мы расстались. Знаешь, она была очень даже ничего, и я, знаешь, не вспоминал о тебе так чтоб прям каждый день, но чего-то в ней, знаешь, не хватало. Нет, не так – после тебя уже ни одна не дотянет, ты, эгоистка, задрала мне планку так, что я уже никогда не смогу быть счастлив, я застрял в твоей паутине. А ты, хотел сказать Он, а ты-то как, у тебя-то появился кто-то, ты, ты, паучиха, нашла себе новую жертву? Знаешь, укажи мне его, укажи, и я, знаешь, пойду и убью и его тебе назло, потому что я так скучал…

Но не сказал.

– Привет, – ответил Он.

– Готов? – спросила Она, будто зайти в дом значило начать марафон, и сунула ключ в замочную скважину.

Раздался щелчок, Она толкнула дверь и первая шагнула за порог.

– Чем так пахнет? – скривился он, зажимая нос. В воздухе стоял тяжелый, застарелый запах гнили, плесени и еще чего-то, похожего на гниющий жир.

– Не включай свет, – сразу попросила Она. – Давай лучше… Ой! Гляди.

Она замерла в прямоугольнике света от окна. Он моргнул.

– Что?

Она указала на белую напольную вазу в углу комнаты:

– По… Смо…

– Что? – прищурился Он, пытаясь хоть что-то разглядеть в полумраке. – Подожди, я включу свет…

– Нет, не надо! – вскрикнула Она. – Приглядись, не видишь, что ли? Эту вазу сдвинули.

Она подошла к вазе вплотную, стуча каблуками, и подвинула влево:

– Вот так она стояла, когда я уходила три года назад…

– То есть ты не возвращалось сюда?.. – растерялся Он, но Она отмахнулась:

– Конечно же, нет, не перебивай… Вот так она стояла. А стоит, будто кто-то шел вот так… – Она прошла мимо вазы, задев ее, чуть не уронив и поставив на другое место. – И вот так, вот так ее переставил! Неужели не видишь, угол другой?

Он тихо уточнил:

– То есть кто-то был здесь без нас?

– Да-а… – закивала Она и тут же вспылила: – Говорила тебе: сделай нормальную охранную систему! Но нет, конечно же, приходится все ставить самой!

– Ты поставила охранную систему? – удивился Он.

– Ну конечно, – закатила глаза Она. – И очень, очень качественную… Пойдем выпьем, а?

– Я тороплюсь. Я только заберу вещи… – начал Он, но Она вспыхнула:

– А что, у тебя что-то осталось? Я все собрала, до последнего листика.

– В вакууме пальто мое висит, – ответил Он, чувствуя себя круглым дураком. Она застыла и повторила:

– В вакууме?

– Да. Я заберу только пальто, а вакуум оставляю тебе, – поспешно сказал Он, и Она усмехнулась:

– Ах, ты не меняешься! – Она приложила палец к губам: – Проверим, как работает моя охранная система.

– Воры? – еле слышно спросил Он.

– Тише, – повторила Она и медленно пошла вверх по лестнице. Он поймал Ее за руку:

– Нет, не ходи… Я вызову полицию…

– Не вздумай! Трусишь? Ну сиди тут.

На лестнице застучали каблуки. Он не выдержал и щелкнул выключателем.

По углам серой от пыли гостиной свисали обрывки паутины, сероватватые нити угадывались у плинтусов. Обои все были в крошечных черных точках и плесени. По углам валялись скукоженные трупики пауков с согнутыми внутрь лапками.

Он зашелся в кашле и отшатнулся. До него еще не дошло, что Она сделала, но он собрал волю в кулак и пошел туда, где были Ее террариумы.

Он долго стоял на пороге и тупо смотрел на рассыпанные по полу осколки стекла и все эти наполнители от террариумов – субстраты, декорации и прочее, рассыпанное по комнате в беспорядке. Все покрывала старая хрупкая паутина. На той подушке, что Она брала, когда «спала с детками», темнели мертвые паучьи яйца.

Уезжая, Она разбила все свои террариумы. И Ее детки за три года перемерли.

– Эй! Где ты? – весело позвала Она откуда-то сверху. – Я нашла вора, представляешь?

– Что? – отозвался Он, и Она помахала с лестницы:

– Иди сюда! Мои детки убили вора!

– Твои… детки… – повторил Он и вдруг заорал: – Твои детки?! Ты разбила все террариумы! Ты все разбила!

– Ты кричишь, – сообщила Она, свешиваясь с балюстрады. – Я не глухая.

– Ты… Ты…

– Я потому и просила тебя не заходить, – объяснила Она таким тоном, будто ему пять лет. – Я запаковала все твои вещи и переслала, чтоб ты не зашел сюда и не умер ненароком.

– Ненароком… – сипло произнес Он, и Она нетерпеливо отмахнулась:

– Без еды и воды пауки прожили максимум полгода. Максимум, еще и питаясь друг другом! Сейчас тут безопасно… Ты не мог бы подняться, я покажу тебе вора?

Он, уже ничего не понимая, медленно, как старик, поднимался по лестнице, не касаясь перил. Она продолжала щебетать, стоя сверху:

– Я была так зла, понимаешь? Так зла! Мне хотелось все крушить, ломать, бить! И тут я вспомнила, что говорят про дурные поступки – про всякие грехи, измены, оскорбления и тому подобное. Что это как пух… – Она сделала неопределенный жест рукой. – Ну, знаешь, что поступки – это как пух из разодранной подушки. Пух разносит ветром, и даже если подшить подушку, пух не соберешь. То есть отношения прежними не станут. Я сразу подумала о нас с тобой. О тебе и обо мне.

Он добрался до конца лестницы. Она серьезно заметила:

– Ты разодрал нашу подушку. Пух разлетелся.

Он молчал. Она облизнула губы и скрестила на груди руки:

– Да. Разлетелся. И я… Знаешь, я хотела показать тебе, что это такое. Что чувствуешь, когда тебя вспарывают, и все твое нутро разлетается… – Она тронула пальцем нитку паутины в углу, и та рассыпалась от прикосновения. – И я решила, что вместо пуха показательнее пауки. Пауки разбрелись по дому, их было не собрать. Я всерьез надеялась, что ты войдешь, увидишь этот дом, превращенный в террариум, и ужаснешься. Может, тебя вывернет. Может, тебя укусят, и ты тут сгниешь. Ты ведь заслужил.

Он уставился на Ее светлую, невинную улыбку, и почему-то думал, что Она в чем-то права. А еще – что у Секретарши бы на такое духу не хватило.

– Но потом, – продолжала Она, – я раздумала. Не знаю, почему. Просто расхотелось, чтоб ты умирал. Подушку-то все равно не сошьешь обратно, что толку, если пух забьет тебе горло?

Она взяла Его за руку и потянула в спальню, в их спальню под скошенным потолком, с большим мансардным окном. Это была Ее идея – сделать спальню на мансарде, ближе к небу.

Она не включала свет. В полумраке у покрытой пылью кровати лежало что-то темное. Он осторожно подошел, тронул это что-то кончиком ботинка и отступил, поняв, что это сгнивший труп, уже почти скелет.

Узнать, кто это, было невозможно, но куртка еще не истлела. Красная куртка, как на фотографии в доме Секретарши.

Она продолжала говорить где-то на фоне:

– Вор, видно, не смог взломать двери, но пробрался на крышу и открыл окно, а потом, зайдя, его закрыл… Судя по всему, его укусил какой-то каракурт, черная вдова, кто-то такой, я так думаю… Видимо, здесь у деток было гнездо, а он задел… У него была асфиксия от укуса, и он тут умер. И, по-моему, в его теле откладывали яйца. Я не присматривалась, но мне так кажется. Согласись, хорошая вышла система безопасности?

Он стоял молча, краем сознания думая: господи, почему я не умею, как Она, так весело говорить о том, как мерзкие восьмилапые твари откладывали яйца в свежий труп, да еще и шутить об этом?

Ну конечно, Она же не знает, что это не вор. Этот человек пришел мстить любовнику своей жены. А Ее пауки его убили.

– Что же нам теперь делать? – тихо спросил Он. Она поморгала:

– В каком смысле? Ты же хотел забрать пальто из вакуума. Я тоже заберу кое-что оттуда. Он же герметичен, так? Значит, там ни пыли, ни паучьих останков, ничего. Будто никакого пуха и не было, а подушка цела.

Он различил в темноте запыленную фотографию на тумбочке. Она была в белом платье, а Он в черном костюме. Она, помнится, еще шутила: как самка и самец цветочного паука.

Он на автомате, как робот, спустился за ней на первый этаж. И сам открыл вакуум.

На него дохнуло холодным воздухом, как из морозильной камеры. По обе стороны длинного коридора, похожего на гардеробную, висели на вешалках наряды – ее платья, пальто и плащи, но большей частью – ремешки всех цветов радуги, по две штуки на одну вешалку. Полки были завалены бесчисленными туфлями и сумками, которые валялись в беспорядке – не как в магазине, а как на разоренном складе.

Ни пылинки. Кожа и ткани были совершенно новые, будто все только пошито, не то что куплено.

Она прошла вперед, сама достала вешалку с Его серым пальто и протянула Ему.

Он машинально взял и спросил:

– А что ты хотела забрать?..

– О… – протянула Она и стала озираться, явно придумывая на ходу. – Понятия не имею. Понимаешь, в детстве мы часто играли в такое с подругами.

– В какое? – не понял Он.

– Ну, представить, что ты уезжаешь куда-то насовсем и можешь забрать только то, что унесешь в руках. И ты должен выбрать, что взять…

Она задумчиво прошла по вакууму туда-сюда. Он стоял с пальто в руках, думая, что так долго оставлять вакуум открытым небезопасно – воздух уже стал затхлым, и если его сейчас закрыть, эта вонь тут и останется. Вакуум уже негерметичен – его надо очищать и закупоривать заново.

– Решай побыстрее, – велел Он и только тут подумал, а что, собственно, значит ее «насовсем»?

– Да-да, сейчас.

Она пощупала пару неоново-ярких сумок, стоивших целое состояние, взяла в руки одну туфлю, покрутила в руках, отбросила…

А до Него медленно доходило, что, должно быть, в вакууме остались практически все ее вещи, и она, уезжая, их не забрала. Надо было дождаться, пока пауки перемрут, но Она, даже дождавшись, ждала Его. Вот, почему на Ней старый свитерок, шелковый шарфик и новый плащ. Она надела, уезжая, что было под рукой – а уж потом накупила нового.

– Где ты сейчас живешь? – спросил Он, пока Она разглядывала пару изящных красных сапожек.

– Я? Я купила чудесную квартирку, где целую комнату определила для разведения деток, но не таких, а других. Я теперь выращиваю бабочек, знаешь, экзотичных? Я активно работаю над научным трудом про ядовитых бабочек. Мне заказали о них книгу, и еще я опубликовала парочку статей про укусы бабочек-монархов, которые имели поразительный успех…

– Бабочки? Но ты же обожала пауков!

Она отодвинула сапожки и взяла в руки круглый минодьер, усыпанный блестками:

– Да. Пауки хороши, но мне не хватает крыльев, понимаешь?

Он промолчал. Разводи ты дома, пока мы были женаты, бабочек, а не пауков, подумал Он, мы бы меньше ссорились.

Словно прочитав Его мысли, Она заявила:

– Если мне придется вспарывать подушку, пух должен разлетаться легко, а не ползать. В этом все дело.

– Тебе надо переоборудовать этот дом под бабочек, – выдавил Он. – Надо вычистить все, я дам тебе контакты хорошей клининговой службы. Никаких пауков, никакой паутины. Сможешь разводить на мансарде, а спальню сделаешь себе в… Ах да, там же труп. Надо сперва сооб…

– А чем был занят ты? – перебила Она.

Он и сам не заметил, как стал рассказывать обо всем. Не о Секретарше, нет, а о работе. Вакуумы запущены в массовое производство, патент купили за бешеные деньги. Год назад Он блистал на конференции, где Ему аплодировали стоя. Сейчас занимается разработкой…

Она слушала, не перебивая, и все брала с полки какую-то вещи или снимала что-то с вешалки, крутила в руках и возвращала на место. И все-таки Он знал, что слушает Она очень внимательно.

Наконец, Она стащила с верхней полки небольшую лаковую сумочку, ярко-красную, как ее плащ. И кивнула:

– Вот, что я возьму. У тебя нет зажигалки?

– Ты теперь куришь?

– Нет-нет. Ничего такого.

Она села на корточки и достала снизу, из нижнего ящика, канистру бензина:

– Помоги, пожалуйста.

– Зачем? – не понял Он, но нагнулся и помог вытащить еще одну. – Что это? Зачем ты это тут хранила?

– Я это сюда притащила перед уездом. До того, как бить террариумы – просто на всякий случай. Понимаешь, я подумала: твои вакуумы создают чудесную среду, бензин тут будет храниться так же долго, как кожа и ткань. Вообще-то срок хранения около полутора лет, но, думаю, этот еще свежий. Проверим, загорится ли?

– Что загорится? – растерялся Он. Она рассмеялась:

– Дурак! Дом, конечно.

Он непонимающе смотрел, как она, выйдя из вакуума, спокойно откручивает крышку и выливает прозрачную коричневую жидкость на диван и ковер гостиной.

– Ты… Ты что делаешь?..

– Помоги мне, – попросила Она, поправляя сумку на плече. – Надо еще плеснуть на лесенку и вон там, с той стороны.

Он так и стоял с канистрой в одной руке и с пальто – в другой, и Она нетерпеливо воскликнула:

– Это мой дом, я хочу его сжечь. Я имею право его сжечь, черт возьми! Я хочу кремировать того вора и своих деток! Я не позволю какому-то клинингу сметать их, как мусор!

Она больше не говорила «наших».

Он молча подчинился. Часа полтора, до темноты, они вдвоем молча поливали бензином всю мебель, все углы – оказалось, Она спрятала в вакууме канистр десять. Под конец Он весь вспотел, Она тоже выдохлась и изредка обмахивалась концом шарфика.

Потом, когда они стояли плечом к плечу, Она щелкнула Его зажигалкой и сказала весело:

– Ну вот, теперь – если загорится сразу, значит, твои вакуумы годны не только для тряпок!

Бензин загорелся сразу.

Они долго стояли в нескольких метрах от дома, привалившись к Ее машине, и смотрели, как дом охватывает ослепительно яркое, как крылья тысяч рыжих бабочек, пламя. Она блаженно улыбалась. Он молчал. Ему было уже плевать, что Он опоздал на самолет – Он и про самолет-то вспомнил только что. Он смотрел на этот живой горящий факел в черноте ночи и думал, что это лучшее, что было в их с Ней жизни.

– Там горят наши детки, – зачем-то ляпнул Он, и Она мотнула головой:

– Нет. Нет-нет, наши… Наши не там, наши, должно быть… – Она полезла в красную сумочку, достала из кармана плаща фонарик и стала лихорадочно светить внутрь сумки.

– Что ты делаешь? – спросил Он, и Она раздосадованно отозвалась:

– Твой вакуум еще недоработан.

– Почему?

– В этой сумочке три десятка яиц бражника «Мертвая голова». Я как раз их купила и собиралась тебе сообщить, что плюю на пауков и перехожу на бабочек. Ты же боялся пауков, а бабочки, ну… Думала, ты обрадуешься, а тут звонит какая-то твоя коллега… В тот же день. – Она устало махнула рукой и закрыла сумочку. – Я еще решила: если оставлю эти яйца в твоем вакууме, а они выживут, то все еще у нас с тобой будет… – Она светло ему улыбнулась. – Они умерли. Все. Твой вакуум недоработан.

Он подумал: в тот же день. Он подумал: если они выживут. Он подумал: умерли, все. Он подумал: мы никогда больше не будем стоять вот так рядом, это последний раз.

– Не печалься, – сказала Она. – Даже если б пауки были живы, дом пришлось бы сжечь. Как раз потому, что они живы. В этом доме уже нельзя было бы жить. Пух не соберешь, понимаешь?

Ветер нес запах гари и копоти. Огонь бросал на ее лицо восхитительно-желтые отблески.

***

Сначала их было двое – Он и Она, как две бабочки, которых поймали на лугу и посадили в одну банку. А потом они сами сожгли этот дом и улетели в разные стороны.

Если б можно было собрать прах пауков, развеянный по ветру, и превратить его в живых бабочек, получилась бы такая история.