Читать книгу Я сжигаю океан - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 5

Май в тот год выдался жарким и душным. Санитарки Дома Успокоения то и дело доставали из широких карманов белых платьев платки, чтобы отереть со лба и шеи пот. В здании было жарко, но невыносимее всего было идти утром на работу, преодолевая под палящим солнцем почти три тысячи футов по холму пешком. Все завидовали, тайно или не очень, более удачливым коллегам, которые получили на эту удушливую пору отпуск.

Дом Успокоения возвышался на холме, отделенный от мира кованой оградой. Стены Дома были из красного кирпича, потемневшего от времени. Высокие узкие окна, похожие на бойницы, выходили на цветущие яблони в дальнем саду. Белые лепестки осыпались на землю, как снег. Это навевало на душу некий покой, смутное успокоение – как напоминание, что рано или поздно наступит блаженная зима.

Внутри царил покой иного порядка. Бесконечные коридоры, выложенные тусклой метлахской плиткой, гулко отражали любой звук, будь то скрип тележки или тихие шаги санитара. Воздух был пропитан острым запахом карболки и воска для полов. За тяжёлыми дверями с маленькими смотровыми окошками тянулись ряды палат – одинаковых, как бусины в чётках, с высокими потолками и железными кроватями, застеленными серыми одеялами.

А за одной из таких дверей, в комнате, где единственной мебелью были койка да стул, спиной к входу сидел человек. Он был одет в простую холщовую рубаху и неподвижно смотрел на выбеленную стену перед собой. За высоким окном ветер качал молодую листву, птицы выводили свои трели, и весь мир звенел от торжествующей жизни. Но человек не оборачивался. Весь этот буйный, цветущий жаркий май был лишь неясным сном, который давно перестал его волновать.

Говорили, он был богатым человеком, повесой, красавцем, сорил деньгами, не пропускал ни одной юбки и помешался после смерти обожаемой жены. Проходя мимо его палаты, санитарки то и дело сочувственно цокали языками и судачили о нем – громко и не таясь, ибо бедняга уже давно ни на что не реагировал.

– Говорили, она была первая красавица при дворе, а сама родом из деревни, – говорили санитарки постарше молоденьким. И те завистливо вздыхали:

– Вот счастливая!

Его никто никогда не посещал до самого сегодняшнего дня.

Он также, как всегда, сидел, уставившись в одну точку, но когда скрипнула дверь, то неожиданно произнес:

– Это ты.

В палату вошла очень красивая молодая женщина в белом платье, посмотрела в щель окошка и встала у его койки. Секунду он смотрел в ее лицо, а потом вдруг зарыдал, лихорадочно хватая ее руки:

– Я не могу больше! Я больше не могу, забери меня!

Женщина улыбнулась пустой равнодушной улыбкой:

– Так ты и там никому не нужен.

– Мне все равно! Забери меня! Я не могу!

Он поднял на посетительницу заплаканное бледное лицо, и она медленно кивнула, тонкой рукой указав на дверь.

А дверь была открыта.

***

В палатах окна были узкие, а в коридоре отделения для тех, кто не очень буйный, довольно большие. Как сказали потом, найдя тело пациента, распростертое на клумбе лицом вниз, под одним из коридорных окон, уборщица, когда мыла полы, отчего-то оставила открытой дверь именно его палаты.

На его похороны никто не явился. Но еще с неделю в Доме Успокоения только и разговору было о самоубийце.

Провинившаяся уборщица, хоть ее не особенно и ругали, пошла в Церковь Святой Анны и заказала за его упокой мессу. Стояла там, вдыхая воск и ладан, и желала его успокоения так искренне, что это наверняка сбылось, и неважно, каким он на самом деле был человеком.

Наверняка сбылось. Наверняка.