Читать книгу Каждая жертва достойна идеального убийства - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 3

Да, прошу прощения за свои манеры. Забыл представиться.

Зовут меня Нолан Харт. Хотя по большей части ко мне обращаются «Чувак, какого хрена?» или «Господи, опять?» — зависит от ситуации.

Я человек, который заходит в бар только для того, чтобы «выпить один стаканчик», а выходит через три дня, без денег, с чужой курткой и новыми моральными травмами. Лицо — карта жизненных маршрутов, где каждая морщина — это дорога, по которой мне не следовало идти. У меня такой вид, будто я постоянно на грани — не то чтобы умереть, но хотя бы потерять сознание в подходящем месте. Глаза с вечной краснотой, будто я каждое утро целуюсь с сигаретным дымом — тонкая сетка капилляров, словно паутина, в которой запуталось мое зрение. Волосы, которые выглядят так, будто я их причесал пьяной рукой где-то между сном и похмельем — спутанные, несдающиеся, как моя жизнь.

Я пью. Я пью много. Но каким-то чёртовым образом это не отражается на моём теле. Да, лицо помятое, глаза красные, но нет классического пивного пуза, нет трясущихся рук и опухших пальцев. Врачи назвали бы это «метаболическим феноменом». Бармены называют это «Нолан, да ты, походу, вообще бессмертный».

Дело в том, что алкоголь для меня — это не разрушение, а поддержание. Я уверен, если перестану пить, моё тело развалится на куски, и все эти бутылки, которые я опустошил за свою жизнь, держат меня в форме, как алкогольный экзоскелет. Виски заполняет пустоты между мыслями, смазывает суставы памяти, вымывает ненужные эмоции, оставляя только рабочий минимум.

Мои мышцы не накачаны, но они есть, будто в прошлом я был спортсменом, который в какой-то момент решил, что пьянство — тоже вид спорта. Руки жилистые, ноги крепкие, и даже когда я падаю, я всегда приземляюсь так, чтобы минимизировать урон. Как кошка, которая бухала три дня подряд, но всё равно умудряется не расшибиться.

Когда меня спрашивают, почему я столько пью, я отвечаю просто:

— Вода вредная. В ней живут бактерии.

А потом заказываю ещё одну порцию виски, и жидкость в стакане мерцает в полутьме бара, как янтарь, в котором застыли мои лучшие намерения.

Вы когда-нибудь слышали про гены ADH1B и ALDH2? Нет? Ну и правильно. Это знания, которыми обычно обладают трезвенники и биологи-неудачники, которые читают статьи про алкоголизм, потому что в их жизни нет ничего интереснее, чем исследования печени.

Но если коротко, ADH1B — это такой внутренний бармен. Он берёт спирт, взбалтывает его с желудочным соком, процеживает через печень и подаёт тебе прямо в кровь. Если у тебя этот ген работает слишком быстро, твой бармен психопат, который наливает тебе смертельные коктейли в три раза быстрее, чем ты можешь их переварить. Ты краснеешь, тебя тошнит, ты идёшь в туалет, обнимаешь унитаз и даёшь себе клятву никогда больше не пить.

А если он работает медленно?

Тогда ты как я.

Тогда алкоголь разносится по тебе ровно, без скачков, без подстав. Ты пьёшь, и он впитывается в тебя, как масло в старую губку. Ты не становишься счастливее, не становишься веселее, не превращаешься в дурака, который срывается в пляс. Ты просто… становишься собой.

А потом есть ALDH2. Это унитаз. Это то, что смывает последствия. Это то, что превращает ацетальдегид — токсичный яд, убивающий всех этих жалких смертных — в безобидную уксусную кислоту. Если этот ген работает плохо, ты обречён. Твой организм превращает алкоголь в яд, а потом забывает, что делать дальше. Ты спаиваешь себя до смерти просто потому, что твой биологический унитаз засорён.

Но если он работает хорошо?

Тогда ты как я.

Тогда ты пьёшь, и организм справляется. Печень трудится, как фабрика, и наутро ты просыпаешься не развалившимся куском мяса, а всё тем же парнем, который заказывает новую порцию виски, потому что как вы помните «вода вредная, в ней живут бактерии».

И вот в этом проклятие.

Потому что, если ты никогда не чувствуешь границ, ты просто продолжаешь пить. Дальше. Глубже. Без тормозов. Ты пьёшь не потому, что хочешь забыться. Не потому, что жизнь тебя сломала. Не потому, что у тебя есть детская травма, и ты заменяешь ей объятия матери.

Ты пьёшь потому, что можешь.

И рано или поздно твой ADH1B сдастся, твой ALDH2 скажет «да пошло оно всё», и ты просто… исчезнешь.

И вот в этом самая ирония. Ты не спиваешься, потому что слаб. Ты спиваешься, потому что сил слишком много. Потому что организм — отлаженный механизм, годами держит удар. Пока однажды не случается момент, когда алкоголь — не спасение, а просто фон. Когда пьёшь не ради облегчения, а потому что всё равно. Когда уже неважно, виски это или вода, потому что вкус жизни давно стерся.

Но не выпивка доконала меня. Не похмелье, не очередная ночь, которую я даже не пытался запомнить. Доконала работа. Стресс, который впился в меня мертвой хваткой. Адреналин, который не выключался даже во сне. Погоня, расследования, грязные улицы, по которым я топтался, зная, что правда никому не нужна, а справедливость — просто красивая сказка для наивных.

Последнее дело добило меня. Три месяца я собирал доказательства, выстроил идеальную цепочку связей, нашел свидетелей. Каждый вечер возвращался домой, неся на подошвах грязь чужих секретов. А потом один звонок сверху — и всё. «Есть политические нюансы, Нолан. Мы ценим вашу работу, но…».

Частный детектив во Флориде, которому повезло выжить в этой адовой парилке, но не повезло с нервами. В какой-то момент меня просто вырубило. Ни предупреждений, ни фанфар. Мой мозг решил: «Знаешь что, чувак, ты заебал. Пойду-ка я в отпуск». А потом темнота.

Очнулся в больнице. Стены цвета разбавленной надежды, воздух, пропитанный запахом дезинфекции и чужой боли.

Пульс за сотню, лицо — как у запечённого поросёнка, в руке капельница, и над мной склоняется кто-то, кто выглядит слишком… счастливым для этого места.

— Мистер Харт, доброе утро! — бодро говорит она, и мне хочется ей врезать. Только не потому, что она что-то сделала, а просто потому, что никто не имеет права быть таким жизнерадостным в моем присутствии.

Позже я узнаю, что её зовут доктор Лиза Маршалл, она психиатр, и, судя по её глазам, у неё реально было счастливое детство. Настолько счастливое, что она решила посвятить жизнь тому, чтобы спасать вот таких, как я. Хотя за 250 долларов в час, конечно, сложно назвать это исключительно самопожертвованием.

Доктор Маршалл сидела напротив, постукивая карандашом по колену — раз, два, три, пауза, и снова. Ритм, как у метронома, отсчитывающего время, которое я теряю в этом стерильном аду. Её каштановые волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди, а на безымянном пальце виднелось светлое пятно от недавно снятого кольца. Она смотрела на меня не как на пациента, а как на загадку, которую хотелось решить.

«Агрессивное поведение, нестабильное эмоциональное состояние, административные нарушения…» — она это проговаривает, словно это всего лишь набор пунктов в чек-листе. «Рекомендую пройти обследование, и если вы хотите, чтобы ваша лицензия осталась при вас, нужно предоставить медицинские заключения о вашей психической стабильности. Возможно, вам придется пройти дополнительные тесты и проверки, чтобы подтвердить свою пригодность для продолжения профессиональной деятельности. Всё достаточно стандартно, мистер Харт.»

Стандартно? Стандартно — это то, что происходит с другими людьми. Всё, что касается меня — уже давным-давно не вписывается в этот чёртов шаблон. Все что я хотел услышать это «Всё будет хорошо, мистер Харт, мы вам дадим таблетку и отпустим».

— А если я не пройду эти тесты? — спрашиваю я. Вопрос не для неё, скорее, для себя.

— В таком случае… — она подбирает слова, тщательно думает, насколько мягко можно презентовать мне информацию. — Ваши дальнейшие действия могут быть ограничены. И ваша лицензия, мистер Харт, будет приостановлена.

Не смотря на то, что я уже уверенно балансировал на грани психоза, я не стал включать режим «клиент, который вот-вот отправится на орбиту» и не начал орать что-то вроде: «Ты серьёзно? Ты хоть представляешь, через что мне пришлось пройти за последние месяцы? Меня убивают, ломают, выворачивают наизнанку, а ты мне тут про лицензии, проверки и медосмотры. Зашибись!» Я просто слушал её, как белый шум на фоне — раздражает, но не настолько, чтобы заморачиваться.

— Давайте начнем с того, чтобы поговорить о вашем состоянии. Расскажите о ваших чувствах.

— Блядь, я что, попал в клуб одиноких сердец?

Она делает вид, что не слышала, но ее взгляд на мгновение останавливается на моем горле, чтобы определить, насколько далеко я готов зайти в своих оскорблениях.

— Что вас беспокоит?

— О, я не уверен, что нужно начинать с этого. Может, мне просто сказать, что беспокоит вас?

Она кивает и что-то записывает в блокнот. Карандаш скользит по бумаге с тихим шорохом — маленькое насекомое, ползущее по сухой коре.

— Вы чувствуете печаль, грусть или пустоту?

— Мне до сих пор грустно, что Oasis распались. Не уверен, что когда-нибудь это переживу.

— Чувство вины?

— Однажды переехал белку. До сих пор снится.

— Тревога и раздражительность?

— Я спокоен. Только если не считать тот факт, что окружающие, похоже, участвуют в заговоре по проверке моей терпимости.

— Проблемы со сном?

— Только если на ночь посмотреть «Бэмби».

Она поднимает глаза от блокнота.

— Вы хотите сказать, что этот мультик вас тревожит?

— Обожаю оленину, но чувство стыда сжирает изнутри.

Пауза. Воздух в кабинете становится плотнее, но за окном все так же ярко светит солнце, безразличное к моему маленькому апокалипсису.

— Замедленное мышление?

— Ну, скажем так, с интеллектом у меня всегда были… сложные отношения.

— Изоляция?

— Я не могу сказать, что не люблю людей, но создаётся ощущение, что у некоторых жизненная миссия — бесить меня.

— Суицидальные мысли?

— Только когда осознаю, что «Титаник» мог бы закончиться за пять минут, если бы Роуз просто подвинулась.

Она снова откладывает блокнот и смотрит так, будто я у неё денег занял и забыл про это.

— Мистер Харт, это не шутки.

— У меня всё прекрасно.

— У вас эмоциональное истощение, панические атаки.

— Это называется «жить».

— Всё это может привести к серьёзным последствиям. Например, к депрессии.

Я закатываю глаза.

— Слушайте, мне не восемь, у меня нет СДВГ, я не гиперчувствительный миллениал, который боится телефонных звонков. Депрессия — это не болезнь. Это просто, когда жизнь напоминает говно.

Она улыбается. Не осуждающе, не жалостливо. Так смотрят на кота, который сидит перед миской и тупит, не понимая, что это его еда.

— Депрессия — это не выдумки. Но когда до вас это дойдет, возможно, будет уже поздно. Вам нужен отдых и смена обстановки.

Я открываю рот, чтобы ответить, но закрываю. Потому что в глубине души понимаю: она права.

Я реально не вижу ни одной причины просыпаться по утрам.