Читать книгу Каждая жертва достойна идеального убийства - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 6

Знаешь, в чем разница между страховщиком и наркоторговцем? Наркоторговец хотя бы выполняет свои обещания.

Он может подсунуть тебе дозу, которую ты не просил, но если ты платишь, он тебе даст то, что обещал — наркотики. Всё просто. Страховщик же — он обещает тебе безопасность, уверенность, покой. А на самом деле он ставит тебя в клетку, где ты заплатил, но никогда не получишь то, что тебе причитается. Страховщик — это тот, кто обещает тебя спасти, а потом, стоя в дверях, с улыбкой говорит: «Извините, но по полису это не покрывается.» И всё. Он просто не существует, когда тебе нужна помощь. Страховщики — это те, кто живёт на страхах других людей, пожирает их и издевается над ними, заставляя платить за пустую страховку, которая спасёт тебя ровно настолько, насколько телефонный автопереводчик на горячей линии.

Но не только страховщики такие козлы. Люди вообще творят дичь ради денег. Они готовы разорвать себя на части, чтобы получить ту маленькую долю, которую обещали им за их несчастье. Они готовы на всё, даже на убийства. Например, была одна история, которую я не забуду.

В 2013 году в Мичигане 28-летний Джеймс Джонсон попытался убить своего сына ради страховой выплаты. У него были серьезные финансовые проблемы, и он понял, что в случае смерти ребенка страховка выплатит приличную сумму. Всё, что ему нужно было — это инсценировать смерть сына. Он решил утопить своего 4-летнего мальчика в ванной. На первый взгляд, это выглядело как трагический случай. Но Джеймс не учел одного: этот мир, в котором его жестокие планы казались реальными, был не таким, как он думал. Когда мальчик уже почти захлебывался, сосед услышал крики и успел вовремя спасти ребенка.

Джеймс был арестован, а позже признан виновным в покушении на убийство. Он думал, что всё будет легко. Он был готов растерзать свою собственную семью ради бумажек с изображением мертвых президентов. И эта сделка с дьяволом обернулась для него ещё большей потерей, чем он мог себе представить.

Мораль этой истории проста: деньги — это не всё, и они никогда не могут заменить человеческую жизнь и отношения.

Деньги — они как наркотик. Они заставляют людей ломать все свои принципы. Множество людей превращаются в чудовищ, когда дело касается денег. И именно эти чудовища делают систему такой, какая она есть. Они рвут её на куски, обирают, и в конце концов, деньги правят всем. Ты остаёшься один на один с кучей пустых слов и бумаг, и это не изменит ничего, кроме того, что ты увидишь, как мир вокруг сжимается, пока ты не окажешься в ещё большей клетке.

Я размышлял об этом, разглядывая файл с данными на столе. Имя: Мария Шмидт. 32 года. Вена, Австрия. Управляющая по корпоративным вопросам в международной компании. Статус — незамужняя, без детей. Образование — Венецианский университет, факультет бизнеса и экономики. Примерно так ты себе представляешь идеальную женщину в мире, где успех — единственное, что имеет значение.

Я перелистнул страницу. Хобби — йога по утрам, кулинария, путешествия, коллекционирование вин. Жизнь как глянцевая картинка. Но вот странность — за несколько месяцев до смерти она застраховала себя на колоссальную сумму. Страхование жизни и здоровья, покрывающее все активы и будущие финансовые риски.

Причина смерти — «случайная передозировка наркотиками».

Я поднял взгляд с документов и посмотрел в окно. За стеклом Вена плавилась в сентябрьской жаре. «Случайная передозировка». Звучит как оксюморон для человека с таким контролем над жизнью. Контроль предполагает предсказуемость. А наркотики — полная противоположность.

Выгодоприобретатель — её близкая подруга Карин. По словам следствия, одна из последних, кто видел Марию живой. Я задумался. Зачем страховать свою жизнь на такую сумму ради подруги? Слишком много странностей. Очевидно, нужно поговорить с этой Карин.

Встречу организовать было трудно. Франц помог с этим — помощник, которого Роберт подкинул мне. Компания выделила его, как будто из большого списка по заказу. Худощавый, с пронзительными глазами, как у хищника, и лицом, на котором застыла вечная полуулыбка, как будто он знает что-то, о чём лучше не спрашивать. Знакомьтесь, Франц. Конечно, Франц. Если ты австриец и тебя зовут не Леопольд, не Вольфганг и не Франц, у тебя вообще были родители? Франц был бы идеальным персонажем для какой-то кукольной истории, где все такие натянутые, с манерами и без следов человечности, как если бы кто-то отдал ему инструкции и сказал: «Делай, как мы научили».

Кафе было обычным, таким, в котором никто не обращает внимания на тебя, пока ты не начнёшь выть от боли или кричать, что у тебя за спиной пистолет. Пахло слабым кофе, затхлым воздухом и странной смесью прокисших сэндвичей. Флуоресцентные лампы мигали как эпилептики на дискотеке, освещая потрескавшуюся плитку пола и столы, заляпанные кофейными разводами.

Карин явно нервничала. Это было слышно в её голосе — смесь страха и обиды, которую она не пыталась скрыть. Я сидел напротив неё в кафе, внимательно наблюдая за каждым её движением. Она вошла ровно в назначенное время — ни минутой раньше, ни минутой позже. Женщина, для которой пунктуальность была частью защитного механизма. Её глаза быстро осмотрели помещение, словно выискивая запасные выходы. Она боялась не просто разговора. Она боялась того, что я мог знать.

— Ты знала Марию? — спросил я.

Глупый вопрос для начала. Словно спросить у хирурга, знает ли он, где находится печень. Конечно, она знала Марию. Знала настолько хорошо, что могла получить от её смерти приличную сумму. Выгодное знакомство, ничего не скажешь. Я наблюдал за её лицом, ища малейшие признаки фальши. Горе легко имитировать для незнакомца. Гораздо сложнее поддерживать эту иллюзию, когда незнакомец начинает задавать неудобные вопросы.

— Да, конечно, мы с ней работали много лет. Мы были подругами… Она была мне как родная сестра, — Карин замолчала. Её глаза налились слезами. Она медленно опустила взгляд. — Я не верю, что это было самоубийство. Не верю, что она приняла наркотики. Она была слишком сильной для этого. Слишком живой.

Карин сжала в руке кольцо — простое, серебряное, явно давно поцарапанное, но бережно носимое. На внутренней стороне виднелась тонкая гравировка — что-то похожее на дату или инициалы. Она крутила его между пальцами, как католики крутят четки во время молитвы. Но это кольцо не давало ей утешения — оно напоминало о чем-то, что заставляло её руки дрожать еле заметной дрожью.

— Мы носили одинаковые, — сказала она чуть слышно. — Купили по глупости, в какой-то лавке в Зальцбурге. Сказали себе, что это на удачу… Она тогда пошутила, что это обручалки для двух карьеристок, у которых вместо парней — дедлайны.

Она провела большим пальцем по гладкой поверхности кольца, как будто стараясь нащупать в металле голос, дыхание, остатки её тепла.

— Она была сильной. Даже когда всё шло не по плану. Просто продолжала делать то, что считала правильным. — Карин выдохнула. — Я не могу поверить, что теперь её нет. Не могу.

Я спокойно кивнул, обдумывая её слова, и достал анкету, которую Мария заполнила для страховой компании. Аккуратно положил её на стол, надеясь, что это вызовет какую-то реакцию.

— Я знаю, что вы были одной из последних, кто с ней общался. Вы заметила что-то странное? — спросил я, скользнув взглядом по анкете.

Карин на мгновение замолчала, её взгляд был рассеянным, как будто она пыталась прокрутить в голове каждую деталь их общения. Оценивала, что можно сказать, а что лучше оставить при себе. Наконец, она подняла глаза и ответила.

— Она казалась встревоженной — в её голосе слышалась дрожь. — Она говорила, что беспокоится: если с ней что-то произойдёт, её семья останется без защиты.

Я заметил, как она сжала чашку кофе. Костяшки пальцев побелели.

— Семья? Я думал, у неё никого не было.

— Её родители. Они живут в пригороде Вены. У её отца диагностировали раннюю стадию болезни Паркинсона. Может быть, это объясняет её страхи и желание быть уверенной, что её родители будут не одни. Это всё делает её смерть ещё более нелепой. Наркотики? Нет. Она была слишком рациональной для этого. У неё всегда было всё под контролем. Работа, жизнь, даже отношения. У неё был чёткий план на будущее. Она просчитывала все возможные варианты — и плохие, и хорошие. Всё по пунктам. Она не была такой, как эти… «саморазрушители», как их там называют, которые опускаются до наркотиков, чтобы сбежать от проблем.

Я понял, почему она так защищает подругу. Тяжело признать, что не заметил, как твой близкий человек рушит свою жизнь. Легче найти оправдания и верить, что всё это могло быть случайностью. Я наклонился немного ближе

— А вы тот человек, кто мог бы выиграть от её смерти? — спросил я прямо, не скрывая намерений.

Карин замерла на секунду, но её взгляд не терял уверенности.

— Как бы вы не пытались это преподнести, я знаю, что это не так. Но, честно скажу: нет, я не выиграла бы от её смерти. Я не нуждаюсь в деньгах. А вот взять на себя ответственность за её родителей — это огромный труд. — Она сделала паузу, затем продолжила тише: — И, честно говоря, я не думаю, что её смерть — то, что она сама выбрала.

— Понимаю, — сказал я. — Но как вы объясните, что её смерть произошла именно от передозировки?

Карин сглотнула, её лицо побледнело. Она сжала пальцы на столе, так сильно, что костяшки побелели.

— Я объясняю это просто, — сказала она, прикусив губу. — У неё был очень строгий режим. Она не употребляла наркотики, но… она могла быть под давлением. Я не утверждаю, что ей кто-то заставил это сделать, но… да, в последнее время она переживала из-за своей работы. Она вела сложный проект, который требовал полной самоотдачи. А ещё она рассталась с парнем. Она всё время говорила, что он её преследует, что она чувствует себя в ловушке.

— Вы говорили об этом с полицией? — спросил я, пытаясь понять, сколько ещё она скрывает.

— Да, говорила. Но, как вы сами подметили, это может выглядеть как попытка запутать следствие ради получения страховой выплаты, — она сделала паузу, и в её голосе появилась нотка тоски. — Да, она могла бы принять что-то, чтобы снять напряжение. Это могло быть что-то вроде сильнодействующих болеутоляющих или успокоительных. Не более.

Я посмотрел на Карин, затем снова вернулся к анкете.

— Это вполне возможно, — сказал я. — Но вы же знаете, что если страхуемое лицо погибает из-за наркозависимости или употребления наркотиков, это может исключить выплату по страховым полисам. Всё зависит от условий конкретной страховки.

Карин едва заметно покачала головой.

— Это не была смерть от наркотиков… это была насильственная смерть, но я к этому не причастна.

Я молчал, давая ей время осознать, что она только, что сказала.

Наркотики — это не просто зло. Это зло, созданное для удобства. Мы больше не нуждаемся в этих огромных плантациях в джунглях, где для выращивания требуются целые армии. Всё это теперь можно делать прямо здесь, за закрытыми дверями, в квартале, где всё кажется идеальным — с уютными домами, белыми занавесками и идеально подстриженными лужайками. Всё выглядит благополучно, но за этими стенами творится нечто совершенно иное — химические вещества, которые продаются под видом «таблеток счастья».

День за днём мы что-то принимаем. Преодолеть стресс, справиться с тревогой. Лекарства, стимуляторы, антидепрессанты. Все эти чудесные капсулы, которые превращаются в рецепты для уничтожения. А потом, если ты вдруг решишь выйти из этого круга, тебе скажут: «Да ты не зависим! Это не наркотики, это лекарство!» — как если бы всё в мире имело статус «легально — значит безопасно». Так просто дезинформировать, так легко строить свои убеждения на основе ложных стандартов.

И вот родные начинают осознавать, что то, что кажется обычным лекарством, на самом деле — опасная зависимость. Ты видишь это зло в глазах тех, кого любишь, и думаешь, что чем больше будешь объяснять, тем больше они будут осознавать. Сначала это просто таблетки для сна, потом снотворное, а потом — всё что угодно и ты не понимаешь, когда перестаёшь просто расслабляться, а когда уже не можешь остановиться.

Зависимость — это не горькая таблетка, которую ты проглотил. Зависимость — это когда ты каждый день идёшь в эту пропасть, а все вокруг улыбаются, думая, что ты на привычной волне благополучия. Но даже самые аккуратно спрятанные препараты рано или поздно найдут свой путь наружу.

Всё казалось идеально. Она — успешная карьеристка, вокруг неё — мир возможностей, амбиции, уважение. Каждый её шаг был шагом, который она сама себе проложила. Но потом что-то пошло не так. Начали появляться лёгкие намёки на странности в её поведении, которые становились всё более очевидными.

Мария Шмидт могла поддаться этому пороку, хотя и не сразу. Это не было ударом молнии — это был шёпот на фоне шумного мира. Шаг за шагом, сначала это были обычные болеутоляющие, потом — средства, помогающие забыть стресс на работе и в жизни. С каждым разом она всё больше поглощала антидепрессанты, которые теперь считаются обычным зельем для всей нации. Всё это продаётся как безопасные таблетки, и вот она, как тысячи других, начала принимать их, не думая о последствиях. Немного больше уколов, немного больше желания уснуть и не просыпаться.

Это не было любовью к наркотику. Это была утопия, которую она строила вокруг себя, пока не поняла, что уже не может выйти из неё. Мария поняла, что эта сладкая зависимость уже стала её ежедневной реальностью, когда она, вместо того чтобы почувствовать прилив энергии, в который она верила, начинала тонуть в своей же жизни.

Тот момент, когда она заполнила анкету для страховой компании, многое говорил о её состоянии. Она застраховала всё — свою жизнь, активы, даже своих родных. Но дело не в деньгах. Это был её способ обезопасить мир, который рушился внутри неё, как мозаика, где куски не могли найти своего места. Она утверждала, что всё будет в порядке, если с ней что-то случится. Она хотела, чтобы её семья была в безопасности, если это будет конец. Но что если она не верила в это? Может быть, наоборот, она пыталась найти выход через катастрофу, которая могла освободить её от того ужаса, который сжигал её изнутри?

Но вот что странно: следов долгого употребления не было. Всё выглядело так, будто она приняла наркотики всего один раз — молниеносно, как если бы она решила попробовать, а потом всё закончилось.

Это не похоже на типичный случай зависимости. Это не было результатом многолетней привычки.

И зачем страховая свою жизнь, не могла она быть настолько тупа, что не удосужилась хотя бы поверхностно ознакомиться с условиями договора?

Я вновь взглянул на Карин, в её глазах не было сомнений.

В глубине души я знал, что она права. Мария не выглядела человеком, который сам выбрал смерть. Весь её образ жизни, её привычки, её планы на будущее — всё указывало на то, что смерть была чем-то, что пришло извне. Чем-то, что кто-то спланировал.

Но тут было что-то еще. Что-то, что не попало в полицейские отчеты. Я вдруг понял, что смотрю на историю, которая была аккуратно упакована для публики, как рождественский подарок. Все углы сглажены, все ленточки на месте. Но внутри — совсем не то, что написано на этикетке. И Карин знала, что внутри. Может быть, даже положила это туда сама.

Я заметил, как Карин напряглась, когда я упомянул об исключении выплат при смерти от наркотиков. Это было ожидаемо. Но её тревога казалась глубже. Как будто она действительно боялась, что память её подруги будет запятнана.

— Вам стоит найти её бывшего парня и поговорить с ним, — предложила она, её голос немного ослаб, словно она теряла уверенность. — Он мог бы многое объяснить.

— Как его зовут? Где я могу его найти?

— Томас Райнер. Работает в том же здании, где и мы. Только он в IT-отделе. — Она посмотрела на часы. — Извините, но мне нужно идти.

Я наблюдал, как она покидает кафе, затем вернулся к изучению материалов дела, остановившись на фотографиях с места происшествия. Ванная комната Марии. Идеально чистая, даже после смерти хозяйки. На раковине — аккуратно сложенные полотенца, на полочке — баночки с косметикой, выстроенные по росту. Всё говорило о человеке, привыкшем к порядку.