Читать книгу Земля слёз. Повесть - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 3

Что может быть умилительней и радостнее сердцу человека, как не дети, мирно спящие в своих постелях свежим, ещё не измождённым духотой июньским утром под не умолкающие трели ранних птиц и ласковый шелест шумящих на ветру бесконечных полей зеленоватой ржи за окном? В такой миг кажется, что горя и смерти не существует вовсе, а жизнь создана лишь для безгранично трогательного, нежного наслаждения ею.

Альбина, бойкая хуторская девчонка с длинными растрёпанными волосами, сидела на кровати и, сладко зевая, потирала заспанные глаза. Взяв с подоконника небольшое зеркальце, подарок матери на день рождения, она, внимательно вглядываясь в отражение, стала причесываться, ещё не осознавая того, что, словно по волшебству, из нескладного тощего ребенка превращается в красивую девушку с приветливой, слегка наивной улыбкой и задорным взглядом.

Помещение, в котором находилась девочка, скорее напоминало комнату в детском саду, чем в крестьянском доме. И тут, и там по полу были разбросаны незамысловатые игрушки, а вдоль темных бревенчатых стен, стояли самодельные кровати, на которых, тихо посапывая, безмятежно спали ребятишки разных возрастов, младшему из которых только-только исполнилось два года. Четырнадцатилетняя Альбина была седьмой и старшей из них.

Все эти дети были сыновьями и дочерьми местного хуторянина Витаса Бальчунаса и жены его Морты. Их семейства с незапамятных времён обосновались в здешних краях, недалеко от крошечного, почти затерянного меж густых лесов, городка Казлу Руда, самой известной достопримечательностью которого было почерневшее от копоти деревянное здание железнодорожной станции, да примыкающая к нему неказистая базарная площадь с расположившимися здесь же двумя бакалейными лавками, цирюльней и пивной, — отрадой местных пьяниц и любителей драк.

Витас, недавно разменявший сорок пятый год, был невысоким, но крепким мужчиной, с вечно угрюмым выражением лица, какое и в наши дни присуще литовским крестьянам, что целыми веками, поколение за поколением, живут в забытых Богом деревеньках и на отдаленных от городских соблазнов хуторах.

Война каким-то чудом почти никак не отразилась на жизни Бальчунасов. Но, хотя с её окончания прошло уже более года, мнительный Витас был не в силах побороть беспокойство в душе, и постоянно ожидал от происходящих в стране перемен чего-то страшного и совершенно ему непонятного.

Он помнил как в 1940 году, незадолго до вторжения немецкой армии, было объявлено, что власть в Литве теперь советская, и каждый крестьянин под страхом ссылки обязан явиться в городской штаб и сообщить, сколько у него земли и скота. Ходили упорные слухи, что «красные»будут отбирать у людей имущество, а из деревень и хуторов создавать колхозы. Тогда несколько знакомых Витаса, таких же земледельцев, как и он, были арестованы, а одного со всей семьёй сослали в Сибирь. Разумеется, такие действия русских не снискали поддержки большей части горожан. Случалось, что некоторые из них выражали недовольство и даже пытались организовывать митинги против «красного» режима. Но после показательного расстрела трёх «литовских вредителей и провокаторов», как выразился молодой комиссар, прилюдно приведший приговор в исполнение на привокзальной площади, большинство местных граждан предпочло в дальнейшем не высказывать свои «неправильные» мысли вслух.

Витас часто вспоминал жаркий июньский полдень 1941 года, когда на городском базаре к нему подошёл красноармеец, проверил документы и, заставив расписаться в какой-то тетради, потребовал через неделю явиться в штаб с полной описью имущества. Напуганный, почти не умеющий писать крестьянин, с женой, ещё менее грамотной чем он сам, и учительницей, живущей на соседнем хуторе, два дня составлял список, то и дело с досадой повторяя: «А что, это тоже нужно вносить? А если конфискуют?», или что-то вроде: «А может, этого не записывать? Зачем им такое старье?».

В памяти сохранилось и то прохладное утро, когда он, Витас, неспешно затянувшись самокруткой, аккуратно сложил полностью исписанный с обеих сторон лист вдвое и стал собираться в город, мрачно бормоча себе под нос:

— Что за люди! Праздник Йонинес отменили, списки какие-то требуют… И попробуй, не приди, сразу тебя в арестантскую. А эти, смотри-ка, разлетались! И откуда столько самолётов? Вчера гудели, да грохотали, сегодня опять шумят! Вторую ночь спать не дают!

По пути в штаб, на узкой лесной тропинке мужчина столкнулся с бежавшим навстречу запыхавшимся счетоводом из соседней деревни. Поравнявшись с Витасом, он, едва переводя дух, смахнул ладонью пот со лба, и с отчаянием крикнул:

— Разворачивай! Нет больше твоего штаба! Немцы там теперь! Война!

Это было утро 25 июня.

Тогда, пять лет назад, война помешала коммунистам осуществить свои планы в Литве. Но сейчас, после победы, все свои прерванные задумки они начали выполнять с удвоенной силой. Вооруженные чужие люди с красными повязками на рукавах, по-хозяйски ведущие себя в городе, яркие, малопонятные плакаты и лозунги на русском языке, развешанные на каждой стене, перешёптывание обычно шумно галдящих привокзальных торговок, и какое-то всеобщее напряжение, буквально парившее в воздухе, рисовали в уме Витаса ужасные картины. Молчаливый от природы, он стал ещё более замкнутым, опасаясь нового вторжения старого врага в его давно уже устоявшуюся жизнь.

Жена Витаса, Морта, была обыкновенной деревенской женщиной, не слишком умной, но работящей и заботливой, с приятной полнотой тела и добрыми голубыми глазами. Она была на семь лет младше мужа и относилась к нему скорее с почтением, чем с любовью. Морта совершенно не интересовалась войной и политикой. Весь её мир составляли дети, домашние хлопоты, да небольшой базар в Казлу Руде, за прилавками которого с незапамятных времен вели торг все окружные деревни и хутора.

Основным занятием Морты было рожать. Муж часто ворчал за столом:

— Что ей, бабе? Знай, ходи с брюхом, да кашу вари. А тут попробуй-ка, прокорми такую ораву!

— А ты, муженёк, как выпьешь самогону на праздники, шёл бы себе в коровник спать, а не ко мне под одеяло лез, глядишь, и ртов у нас было бы меньше, — незлобиво, с добродушной улыбкой, парировала Морта.

Витас, не найдя, что возразить, раздражённо отталкивал от себя тарелку с ужином, и, что-то бормоча под нос, быстрым шагом выходил из комнаты.

Хозяйство Бальчунасов было пусть и не богатым, но справным. Несколько крепких молодых лошадей, небольшое стадо жирных коров с лоснящимися боками, добрый десяток сытых коз, примерно столько же откормленных свиней, да птичник, полный галдящих кур и гусей, чьи яйца хозяйка каждое воскресенье продавала в городе. Был тут и сад с прекрасными яблонями и грушами, что сажал ещё прадед Витаса. Был даже размером с базарную площадь пруд, в котором в жаркий день любили плескаться дети. Между добротным сараем и амбаром красовалась новая баня, а за хутором начинались поля, засеянные картофелем и невероятно высокой, ростом со взрослого человека, рожью, а довершала эту картину небольшая ветряная мельница, каким-то необъяснимым образом сконструированная малограмотным хозяином без единого чертежа.

По счастливой случайности, хутор Витаса Баальчунаса был окружён почти непроходимыми лесами и болотами, и стоял в стороне от дороги, соединяющей несколько деревень с Казлу Рудой. Это и спасало Бальчунасов от нежелательного знакомства с советскими, а позже и с немецкими солдатами. По видимому, и те, и другие просто не замечали хутора, или не придавали значения старому, окружённому полем дому, одиноко стоящему где-то в рядом с лесными дебрями.

Альбина помнила, как она, совсем ещё маленькой девчонкой, вечерами выбегала во двор, и в пронзающей тишине зимнего леса слушала, как где-то вдали, лязгая железными гусеницами, едут танки, или надрывно воют грузовики, пытаясь пробиться по заснеженной дороге. Никто в доме не знал, чьи это были машины, но в такие непонятные её детскому уму мгновения, отец сразу бросался тушить свет, загонял всю семью и даже собак со двора в дальние комнаты, а сам, испуганно сжавшись в комок, сидел у окна, напряжённо вглядываясь в темноту, и изредка покрикивая на скулящих псов или заплакавшего ребенка. Лишь когда шум в лесу стихал, Витас дрожащими руками зажигал свечу у большой иконы Богоматери с младенцем и шёпотом молился. Наверное, Бог слышал эти молитвы, — за всё время войны ни один русский или немецкий солдат не появился на хуторе Бальчунасов.