Читать книгу КТО Я Как идентичность управляет людьми — и как этим пользоваться - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 11

Идентичность — не здание, построенное раз и навсегда. Это дом, который трижды за жизнь идёт под капитальную перестройку: в юности, в середине пути и на выходе из главных ролей. Все три перестройки называют кризисами — и зря: кризис здесь не поломка, а плановые работы. Страдает не тот, у кого они идут. Страдает тот, кто отказывается их проводить.

Три стройки одного дома

Мы говорили про идентичность так, будто она у взрослого человека уже есть и вопрос только в том, честная она или витринная. Пора добавить измерение времени: «кто я» живёт по календарю, и в этом календаре есть три больших сезона перестройки. Подростковый — когда дом строится впервые. Середина жизни — когда хозяин впервые проводит ревизию: то ли построил? И старость — когда дом нужно перестроить под жизнь без главных ролей. Каждый читатель этой книги находится в одном из этих сезонов или между ними — поэтому глава, по сути, про всех.

Общий закон всех трёх сезонов сформулирую сразу: в каждом из них старая версия «кто я» перестаёт соответствовать новой реальности, и психика начинает перестройку — с пылью, шумом и неудобствами, как любая стройка. Кризисом это становится не от самой перестройки, а от сопротивления ей: когда человек цепляется за прошлую версию себя и отказывается съезжать из аварийного здания. Он повторится во всех трёх возрастах — с разными декорациями.

Подросток: первая сборка

Начнём с возраста, который взрослые понимают хуже всего, хотя сами в нём были.

Что на самом деле происходит с подростком? До какого-то момента ребёнок живёт с идентичностью, выданной семьёй: он «наш Миша», «умница», «спортсмен», «тихоня» — набор ярлыков, которые он не выбирал, а получил вместе со свидетельством о рождении. Подростковый возраст — это момент, когда психика впервые требует собственного ответа на вопрос «кто я», и для этого ей нужно сделать болезненную вещь: отделиться от выданного. Вот зачем нужен бунт — он не против вас, родители. Он против готового. «Я не такой, как вы» — это не вывод, это рабочий инструмент: чтобы понять, кто ты, сначала нужно расчистить площадку от того, кем тебя назначили.

Отсюда же — знаменитая подростковая смена масок, которая так пугает родителей: сегодня он гот, завтра спортсмен, послезавтра анархист, через месяц всё забыто. Это не «несерьёзность». Это примерочная: идентичности, как мы знаем из всей книги, проверяются только ноской — и подросток носит их по очереди, смотря, какая его. Группы и субкультуры в этом возрасте — не блажь, а строительный материал: своя стая с её ярлыками и униформой даёт первое «мы», выбранное самостоятельно, — первый кирпич, положенный своими руками.

Родителям из этого следует три правила, простых на бумаге и тяжёлых в жизни. Не воюйте с масками — они временные ровно настолько, насколько вы не превратите их в баррикаду своим сопротивлением: маска, за которую пришлось воевать с родителями, прирастает. Давайте безопасные среды для примерок: секции, поездки, работы, где можно пробовать себя без необратимых последствий. И самое трудное — не замораживайте ребёнка в удобном ярлыке. «Ты же у нас будущий врач», «ты ответственная, не то что брат» — это бетон, залитый в фундамент чужой рукой; человек потом десятилетиями живёт в доме, который не строил, — мы видели в первой главе, чем это кончается. Подростку нужно от вас то же, что любому строителю: материалы, страховка и право на собственный проект.

Середина жизни: ревизия

Теперь — кризис, над которым принято посмеиваться: спортивная машина, мотоцикл, молодая любовница, марафон в сорок пять. Смех — это защита, потому что середина жизни задаёт самый страшный вопрос из возможных, и задаёт его каждому. Свою спортивную машину я, каюсь, купить успел — раньше, чем понял, что именно покупаю. Так что дальше — без высокомерия, из личного опыта.

Механика такая. Первую половину жизни человек строит по чертежам, принятым в юности, — а юношеские чертежи, как мы теперь знаем, наполовину состоят из чужих регламентов: родительских ожиданий, культурных «надо», решений семнадцатилетнего, который понятия не имел, кем станет. Лет до сорока на проверку чертежей нет времени — карьера, дети, ипотека, разгон. А потом наступает момент, когда впереди времени впервые ощутимо меньше, чем позади, — и психика проводит внеплановую ревизию: я достиг того, что хотел... а хотел ли этого я? Не мама, не среда, не тот семнадцатилетний — я? У многих ревизия вскрывает страшное: дом построен добротно, но по чужому проекту. Успешная карьера, которая не своя. Брак, заключённый, «потому что пора». Жизнь, прожитая правильно — по чьим-то чужим понятиям о правильном.

Спортивная машина и роман с молодой — это попытка ответить на ревизию откатом: вернуть себе идентичность того, кем был до чужих чертежей, — юного, свободного, желанного. Попытка понятная и обречённая: прошлую версию «кто я» нельзя переустановить, под неё больше нет ни реальности, ни тела, ни времени. Откат всегда кончается одинаково — той же пустотой плюс разрушенными отношениями и смешным счётом за мотоцикл.

Рабочий выход из ревизии противоположен откату: не назад, а вперёд — пересборка «кто я» под вторую половину жизни, и у этой пересборки есть известное направление: разворот от «достичь и доказать» к «вырастить и передать». Первая половина жизни питается доказательствами — статусом, победами, сравнением. Вторая требует другого топлива: смысла, мастерства, людей, которые растут благодаря тебе, дела, которое больше тебя. Те, кто совершает этот разворот, проходят середину жизни не как кризис, а как повышение: из исполнителя собственной молодости — в архитекторы собственной зрелости. Те, кто не совершает, застревают в вечной погоне за доказательствами на поле, где играют всё более молодые, — самое проигрышное положение из существующих.

И практическое: если ревизия настигла вас — не гасите её, она не враг, она аудитор. Проведите её до конца, письменно, по инструменту из заключения: какие из моих «надо» — мои, какие проглочены? Что я оставляю во второй половине, что достраиваю, что сношу? Сносить в сорок пять страшно — но это последний возраст, когда перестройка стоит дёшево. Дальше дороже.

Старость: жизнь после главной роли

И третий сезон — тот, о котором не принято думать заранее, отчего он и бьёт больнее всего.

Смотрите, что происходит при выходе на пенсию — глазами этой книги. Человек сорок лет жил с идентичностью, у которой был один несущий столб: профессия, должность, «я нужен, я решаю, без меня встанет». В один день — буквально в один, с датой в приказе — столб вынимают. Звонки прекращаются за неделю: звонили не вам — функции. Структура дня, статус, востребованность, круг — всё держалось на роли и ушло с ней. Остаётся человек наедине с вопросом «кто я без работы» — вопросом, который он шестьдесят лет успешно откладывал. Статистика, которую страшно читать: всплеск болезней и смертей в первые год-два после выхода на пенсию — особенно у мужчин, особенно у самых преданных делу. Они не от старости. Они от обрушения одноопорной идентичности — того самого, про которое была глава о психике, только в массовом, плановом, всем известном заранее варианте.

«Известном заранее» — ключевые слова, потому что из них следует главная стратегия: к старости готовят не накопления, к ней готовят идентичность, и делать это надо за годы. Многоопорность, о которой твердит вся книга, здесь перестаёт быть советом и становится вопросом выживания: у человека, входящего в шестьдесят с одним столбом «я — моя должность», прогноз тяжёлый; у входящего с пятью — дело рук, люди, тело, любопытство, кто-то, кому он нужен лично, — прогноз прекрасный. Проверьте себя сейчас, в любом возрасте: если завтра вычесть работу — что останется? Знакомый вопрос, правда? Тот же, что в главе про переезд. Старость — это тоже эмиграция, только не в другую страну, а в другой возраст, и готовиться к ней надо так же: заранее пуская корни там, куда едешь.

Какие идентичности работают на этой территории — подсмотрено у тех, кто проходит её красиво. Мастер: тот, кто сорок лет делал, становится тем, у кого учатся, — передача оказывается не утешительным призом, а отдельным глубоким удовольствием, недоступным молодым. Хранитель: семьи, памяти, сада, ремесла — то, что без него рассыплется. Дед и бабушка — не как уменьшение, а как новая главная роль: спросите любого настоящего деда. И самая неожиданная — ученик заново: люди, начинающие в семьдесят язык, инструмент, страну, не «молодятся» — они открыли, что идентичность «я расту» не имеет возрастного ценза, и она одна полностью защищена от потерь, потому что не зависит ни от тела, ни от статуса.

А в самом конце этой дороги — последний экзамен, о котором скажу коротко и без украшений. Старение по очереди забирает всё, на чём люди строят витрины: силу, красоту, статус, память, нужность. И то, что остаётся, когда вычтено всё, — мы дважды называли это в книге, в главе про переезд и в главе про деньги, — становится видно окончательно. У кого «кто я» было привязано к убывающему — тот убывает вместе с ним, в обиде на мир. У кого оно стояло на неубывающем — на любопытстве, любви, достоинстве, вере, выращенных людях — тот до конца остаётся собой, и рядом с такими стариками, вы наверняка их встречали, молодые чувствуют не жалость, а странную зависть. Это и есть выигранный последний экзамен. Готовиться к нему, как выясняется, нужно всю жизнь — чем, собственно, эта книга и предлагала заниматься.

Один дом, три стройки

Сведу календарь в одну строку. Подросток строит «кто я» впервые — дайте ему примерочную и право на свой проект. Середина жизни проводит ревизию — не гасите её и не откатывайтесь назад: пересобирайте вперёд, от доказательств к смыслу. Старость экзаменует на многоопорность — готовьте опоры заранее, лучшие из них не стареют. И сквозь все три сезона — один закон: перестройка идентичности не катастрофа, а календарь. Катастрофой её делает только отказ перестраиваться. Дом, который не перестраивают, не остаётся молодым. Он остаётся аварийным.

Мы говорили о доме идентичности так, будто он бесплотный. Но у него есть фундамент из плоти и крови, который мы делим с собой каждый день и который меняется вместе с нами. О теле — следующая глава.