Читать книгу Я не Джордано Бруно! Десять книг в одной! - Константин Крохмаль - Страница 29

Август 1815 года выдался на редкость пасмурным, в воздухе ощущался запах пепла от извержения вулкана Тамбора28 на индонезийском острове Сумбава в апреле этого года. Он унёс жизни почти ста тысяч человек, что является наибольшим числом погибших от извержения вулкана за всю историю человечества. Всего за несколько месяцев, пепел распространился по земной атмосфере и последствия извержения в Европе ощущались столь сильно, что появилось определение этого периода, как «год без лета» или «великий голод». Погода продолжала оставаться зимней. В мае и июне было неестественно много дождей и града, а иногда выпадал снег, вызвав эффект вулканической зимы в северном полушарии, который ощущался на протяжении нескольких последующих лет. Необычный холод привёл к катастрофическому неурожаю. Цены на зерно выросли в десятки раз, а среди населения разразился голод, переходивший в каннибализм. Десятки тысяч европейцев, всё ещё страдавших от разрушений кровавых Наполеоновских войн29, эмигрировали в Америку.

– Позовите его, – произнёс Властитель, его голос был ровен, как шёпот ветра перед сильной бурей.

В зале Совета над белым столом легла тишина, император поднял руку и простым жестом приказал открыть двери. Свет свечей дрожал на позолоте, бросая странные тени на массивные портреты. Даже верный Луи Николя Даву по прозвищу «Железный маршал», единственный из 26 полководцев Наполеона, который не проиграл ни одного сражения, отступил назад, пригибаясь под тяжестью ответственности этой минуты.

– Пусть войдёт, – сказал Наполеон и, посмотрев в окно, увидел потрясающе красивый закат ярко жёлтого цвета. Мелкие частицы пепла окрашивали небо, но помимо красоты это было крайне опасно, из-за чрезвычайно плохой погоды люди неделями не могли покинуть свои дома.

Вошёл тот, кто с детства учился смотреть в мир так, как в него однажды посмотрела судьба в лице Наполеона, который обратил внимание на поразительное сходство с собой: одинаковый утончённый нос, те же хищные с ярким блеском глаза, похожая манера наклонять голову чуть вправо, когда слушаешь глупца. Он был не совсем точной копией Императора, и это было заметно, так как в уголках рта у него было постоянное напряжение, сильно сжата челюсть, а во взгляде – плохо скрываемая робость. Его звали Франсуа Эжен Робо30, но в армии его называли просто – «двойник».

У императора всегда была слабость к театру: не только к молоденьким актёрам и актрисам, но и к самой игре – к игре масок. Он коллекционировал не бриллианты, а голоса и жесты. Франсуа это знал и выучил на память не только маршевые такты и строевые приёмы, но и те мелочи, которые заставляют людей верить, что он и есть Наполеон. Подражать императору было не сложно, главное не забывать про привычку прихватывать мундир левой рукой, держать лёгкий налёт сухой грубоватости в улыбке, кивок, который служил подтверждению приказов, плавные жесты руками и меньше слов. «Тот кто меньше говорит, того больше боятся» – вспомнил он слова Буанапарте. Его учили тихо входить, уверенно говорить, громко уходить – и он входил, говорил, уходил, понимая, что был нужен, императору, за особое умение быть кем-то ещё.

– Ты официально назначаешься моим двойником, теперь для всех ты Император, – произнёс Наполеон, и в этих словах сверкнула не только холодность расчёта, но и неизбежность. – Если потребуется, ты станешь пленником. Ты примешь цепи. Ты вынесешь усиленные дозоры и покосившиеся бараки. Ты станешь фигурой, которую будут обсуждать и обожествлять, в то время как я вернусь в мир, не привлекая внимания, буду решать возникающие проблемы.

Франсуа слушал и видел, как мелькают тени на лице императора: то раздражение, то грубая усталость, то, едва заметная, нежность. Всё это было частью плана, когда все будут смотреть на лишённую свободы фигуру, на полях Европы может вырасти что-то иное – другой человек, другой Буанапарте, который снова будет решать, кто есть кто.

– А если они узнают, – тихо сказал Франсуа, словно спрашивая не о возможном разоблачении, а о разрешении. – Узнают ли они обман?

– Они узнают лишь то, чему приучат их глаза и слух, – ответил Наполеон. – Историю пишут те, кто остаётся. Тот, кто будет сидеть в клетке, станет символом. А символ – вещь простая. Он требует веры, а не истины.

Франсуа посмотрел в зеркало. Его лицо не было чужим, оно повторяло контуры лица, которое покорило мир. Но в его отражении он увидел ещё и свою собственную тень – тонкую линию, разделяющую его великое имя и свою судьбу. Он понимал цену, быть живой ширмой для грандиозного спектакля. Они говорили о чести, о долге перед Отечеством, о том, что иногда великое требует малых жертв. Но в глубине его формировалось то, что не описывается приказом – страх не вернуться к себе, страх растаять до имени и титула, который наскоро подарили ему, будто одежду, снятую при входе в парадную дворца.