Читать книгу Я не Джордано Бруно! Десять книг в одной! - Константин Крохмаль - Страница 40

Император Всероссийский Александр I Павлович — сидел в своих парадных покоях при свете тусклой лампы, но его мысли были не здесь во дворце, а на берегах Атлантики. На столе лежали карты, сине – желтоватые листы были расчерчены направлениями роз ветров, движениями каравелл, красными галочками помечены некоторые места, и рядом стопка писем, каждое письмо – это маленькое тайное окно в чужую жизнь, упрятанную за многие версты от Петербурга. Александр посмотрел на клинок, бросивший тень на карту, именно в то место, которое интересовало его больше всего, ведь в последнее время он очень часто думал о человеке, которого знал лучше, чем большинство из его окружения – о Наполеоне. Он давно следил за ним, не как полководец, а с тем тихим, почти болезненным вниманием, которое бывает у тех, кто наблюдал, как рушатся судьбы правителей мира.

Маленькая точка на карте, упрятанная в бескрайней синеве Атлантического океана, – становилась для Александра чем-то вроде зеркала. Не потому, что он мог туда отправить свои мысли, а потому что волновался всякий раз, когда приходило новое донесение от графа де Бальмена, русского пристава при Наполеоне на острове Святой Елены. При чтении, когда слово «Лонгвуд» встречалось на полях писем, в его душе проявлялся тревожный образ: маленький дом на холме, одноэтажный, обдуваемый со всех сторон ветром, и в нём всеми брошенный человек, который некогда переворачивал континенты.

В морозные ночи, когда в Петербурге за окном падал густой снег, он представлял себе свежий запах моря – соль и мокрую землю, скользящую траву, тихий шорох кромки волн об обрывистый берег. Когда почтальон привозил депеши с острова, он уединялся, садился за стол и внимательно читал их, будто изучая не факты, а черты лица – вчитываясь в каждую строчку, каждое имя: лейтенант, ставший свидетелем разговора; стражник, запомнивший жест; садовник, заметивший, как Наполеон возвёл руки к небу в минуты, когда ему казалось, что его никто не видит. Александр собирал эти фрагменты не ради крамольного любопытства, а чтобы составить портрет человека, каким он стал сейчас, почти живой, почти домашний, почти сломленный. Он наблюдал за судьбой противника, который уже не был опасным врагом в привычном смысле. На бумаге было подробно написано о диагнозе врачей, о кашле, о невыносимых болях; в донесениях мелькали скучные бытовые мелочи – миссии челноков с континента, мелкие недовольства, раздражения, банальные разговоры о погоде. Но за этими строками угадывалось нечто большее, одинокий всеми брошенный человек, у которого осталось мало времени и который, пожалуй, впервые в жизни оказался не властелином, а узником своих мыслей.

Иногда, когда Александра никто не видел, он позволял себе закурить трубку34 и медленно выпуская кольца дыма, мечтать о личной встрече с Наполеоном. В эти мгновения императоры были равны: тот, кто держал в руках перо, и тот, кто держал в руках саблю. Они сидели друг напротив друга за столом, покрытым картами, и говорили о том, что нельзя было сказать ни при каких условиях: о страхе, о славе, о том, что значит строить новый мир, безжалостно разрушая старый. Но реальность была иной – между ним и островом находилось нечто большее, дипломаты и цепочка формальных запросов, которые никогда не привели бы к их личной встрече. Поэтому он следил за Буанапарте иначе – через чужие глаза, через зернистые отчёты, через тихое понимание, что сила государства не всегда равняется силе сердца.

Ему казалось, что наблюдение за Наполеоном – это наблюдение за последним актом трагедии, со всем её мелодраматизмом и скрупулёзной банальностью. В донесениях описывались ритуалы: прогулки в саду, разговоры с врачами, тщательный уход за руками, привычка пересчитывать камни у дорожки при спуске к морю. Это были не подвиги, а жалкие остатки прежнего ритуала, с помощью которого когда-то управлялись целые армии. Александр читал и видел, как на этих остатках былого величия тлеет сила императора, а глубокая человеческая усталость не оставляет ни шанса на надежду. Иногда, в минуты, когда тишина в зале становилась особенно плотной, ему казалось, что он слышит шаги, что на стыке мира и иллюзий возникает слабое эхо тех битв, где они встречались как враги, и тех мирных переговоров, где они стали игроками одного большого спектакля, который сейчас был бы разыгран совсем по – другому.

Император Всероссийский не был равнодушен к страданиям. Его внимание – холодное и расчётливое, как северный ветер, – не теряло сожаления. Может, это и была самая странная расплата: уважение к врагу, который своим гением и амбициями вывел Европу из старого порядка, и тихая вина за то, что их народ, его солдаты, заплатили за эту перестройку большой кровью и покалеченными судьбами. Александр понимал, что наблюдение – это тоже власть; в том смысле, что, зная о текущем положении человека, можно приблизить или отдалить его от гибели. Но далеко не все механизмы мировой политики и влияния были у него в руках. Он мог давать советы, просить о смягчении условий, но не в силах был вернуть человеку прошлого величия.

Иногда Александру представлялось, как он, одетый не в мундир, а в простую одежду, тихо подходит к хижине Лонгвуда, заглядывает в окно, и в углу комнаты сидит этот некогда величественный человек – сгорбленный, утомлённый, с глазами, в которых таился целый океан амбиций и усталости. Они могли бы сидеть друг против друга и молчать очень долго, и в этом молчании можно было найти больше правды, чем в самых громких и пламенных речах. Александр испытывал странное внутреннее единение с пленником: отвращение к разрушению и уважение к таланту, жалость к судьбе и понимание неизбежности исторических решений. Его слежка за островом была той самой попыткой удержать на расстоянии то, что одновременно разрушало и созидало этот мир.

Александр сделал глубокую затяжку и медленно выпустил густой белый дым в потолок, не торопясь откинулся на кресле и, прикрыв глаза, вдруг вспомнил первопричину вражды с Наполеоном и начала бессмысленной войны 1812 года. Мало кто помнил, что началось все с обычной бороды.

23 августа 1799 года, на фоне нарастающего противостояния России и Франции35, император Павел I36 решил бороться против французской моды – запретил ношение бакенбард. В этот день обер-полицмейстер Санкт-Петербурга Федор Эртель по настоянию государя издал распоряжение о том, что мужчинам следует гладко бриться – ни борода, ни усы, ни бакенбарды не допускаются как признаки вольнодумства. Примером послужил сам государь Павел I, который гладко брился и заплетал волосы в аккуратную косичку. А четырьмя месяцами ранее тот же столичный обер-полицмейстер запретил горожанам иметь прическу и стиль как у Наполеона Буанапарта. Дословно указ гласил: «Запрещается иметь тупей37, на лоб опущенный». Тогда же ввели и другие запреты: на ношение жабо, фраков, «всякаго рода жилетов». Когда об этом узнал Наполеон, он пришел в ярость и закричал: – «Вы стрижёте бороды, а я приду, и буду стричь ваши головы».

Александр I открыл глаза, посмотрел на погасшую трубку, аккуратно положил её в деревянную резную шкатулку и помедлив взял лежащий рядом дневник. Полистав, он остановился на одной из страниц, на которой недавно написал строки похожие на исповедь – «Великий ум – это бремя, и великое бремя – это одиночество». Он записал их не как приговор, а как признание, будто наблюдение за Наполеоном научило его понимать цену великой воли – и цену того, что, в конце концов, остаётся у человека, когда история уходит и начинается следующий акт.

Александр продолжал читать донесения и следить – не как тюремщик, а как тот, кто задумчиво смотрит на угасающее пламя, понимая, что через этот огонь прошли жизни, имена, целые миры. И в этой наблюдательной грусти был свой мир, в котором два императора, разделённые морем и обязательствами, носили в себе одинаковую печать безудержно уходящего времени.