Читать книгу Я не Джордано Бруно! Десять книг в одной! - Константин Крохмаль - Страница 43

Света было так мало, что он стал измерением времени. Бледная, жидкая полоска на каменном полу, рожденная где-то высоко-высоко, в узком зарешечённом окне, очерчивала на циферблате жизни, оставшиеся минуты до смерти. Она ползла от стены к центру комнаты, с каждым часом становясь длиннее и прозрачнее, пока не растворялась в сумерках, не в силах победить тьму.

Он сидел в плетёном кресле, руки бессильно лежали на подлокотниках. Те самые руки, что помогали вершить историю и не раз спасали Императора при Арколе, в Египте, когда он перекраивал карту Европы. Теперь они были просто руками пожилого, уставшего человека, с проступающими синими жилами. Он смотрел на полоску света, следил, как в ней пляшут пылинки – бессмысленные, вечные, свободные.

Постоянная сырость Атлантики, въевшаяся в камень на века, запах плесени, древесного лака от походной кровати и старой бумаги, запах своего немытого тела – угнетали малейшее желание жить дальше. Он, вдыхал его, этот запах поражения, и вспоминал иные ароматы, пороха на рассвете под Аустерлицем, терпкого одеколона, пыльных дорог Италии, воска свечей Тюильрийского дворца.

И, увядающей славы.

Грусть была не внезапной бурей, а таким же постоянным жителем этой клетки, как и он сам. Она вползала под дверь тихой змеей, оседала на плечах невидимой мантией. Она была в каждом воспоминании. Не в великих битвах – нет, они теперь казались ему картонными декорациями, мишурой. Она была в мелочах, которые уже никогда не вернуть. Вкус бургундского из погребков какого-нибудь забытого местечка. Хриплый смех старого гвардейца у костра. Быстрая, легкая походка, с которой он шел навстречу своей судьбе. Теперь она была тяжелой, мерной, в три шага от стола к кровати, в четыре – от кровати к камину. Походка зверя в вольере.

Разочарование это самый горький хлеб, который ему подавали на этом убогом пиру. Оно ждало его по ночам, когда короткий сон бежал прочь от воспалённых век и шептало: «Зачем?» Ответа не было. Маршалы, друзья, родственники – все разлетелись, как воробьи, при первых залпах беды. Предательство? Нет. Это было хуже. Это была обыденность. Люди всегда стремятся к сияющему солнцу и бегут от заката. Он был закатом.

Он подошёл к маленькому столу, провёл пальцем по стопке бумаг. Наполеоновский кодекс. Планы по благоустройству Парижа. Чертежи мостов. Идеи, которые должны были пережить века. Здесь, на этом клочке скалы посреди океана, они казались детскими каракулями сумасшедшего.

Снаружи донёсся равномерный шаг часового. Раз-два. Раз-два. Такт, под который теперь билось его сердце. Не бешеный ритм барабанов, а монотонная, унылая дробь времени, отсчитывающего последние удары по гвоздям в его гробу.

Он взглянул в зеркало. Из затуманенного стекла на него смотрел не двойник императора, а полный, облысевший человек с одутловатым лицом и глазами, в которых плавала бездонная, всепоглощающая скука. Тот, кого он когда-то знал, остался там, в прошлом веке. Он был своим собственным призраком.

На губах его шевельнулась горькая усмешка. Весь мир – тюрьма для того, кто мыслит. Его мир сузился до размера этой комнаты, но суть осталась прежней. Он все так же был пленником – сначала собственных амбиций, теперь – собственного поражения и доверчивой глупости.

Он отвернулся от зеркала и снова посмотрел на полоску света. Она почти исчезла. Наступала ночь, долгая, безмолвная, атлантическая ночь. Он медленно опустился в кресло, закрыл глаза. И в тишине ему послышался не шум прибоя о скалы, а далекий, знакомый гул тысяч голосов, кричавших одно слово на всех языках мира. Слово, которое теперь ничего не значило. Слово, которое было всего лишь эхом в склепе его памяти.

«Vive L’Empereur!38»

Эхо затихло. Остался только скрип ветра о ставни да вечный шёпот океана за стеной. Шёпот забвения.