Читать книгу Эпик - Лев Соболь - Страница 10

Третий приступ случился незадолго до выпускного. Не в драматичный момент стресса или бунта, а в самый обычный будний день. Лев сидел у себя в комнате, перебирал стопку потрепанных аудиокассет, выбирая, что записать на вечернюю прогулку. Солнце заходило, заливая комнату оранжевым светом.

И снова тот же предвестник – сладковатый привкус паленого провода на языке. Только теперь Лев не испугался. Он его узнал. Сердце не сжалось от страха, а наоборот, странно и радостно екнуло: «Опять?»

Мир поплыл, звук щелчка перематываемой пленки растянулся в долгий, звенящий гул. И потом… переход. Уже не шокирующий, а почти привычный. Как перешагнуть порог родного дома.

На этот раз Ирреал предстал перед ним в ином качестве. Он оказался не в эпическом пейзаже, а в чем-то похожем на бесконечную, уютную библиотеку. Только стеллажи были сделаны из живого, светящегося дерева, а вместо книг на полках пульсировали и переливались сгустки чистого знания и чувств. Он не читал их, а ощущал – прикосновение к одному из них дарило воспоминание о незнакомом, но до боли родном запахе дождя в чужом мире, к другому – обрывок мелодии, от которой хотелось смеяться и плакать одновременно. Здесь было безопасно, тепло и безмятежно. Это было похоже на возвращение в самое светлое детство, которого у него никогда не было.

Он шёл между стеллажами, и они начинали терять чёткость, превращаясь в переливающиеся линии и узлы. Вскоре он осознал, что стоит не в библиотеке, а в сердце гигантской, многомерной сети или полотна… Он видел каждые линии, нити и узлы связывающие этот Эпимир (как впоследствии он его назовет).

Перед ним простиралась бесконечная, переливающаяся Ткань со сложными узорами из переплетённых нитей. Где-то вдалеке он увидел образ человека, который и состоял из таких узлов и нитей.

Возвращение в Реал было уже не таким болезненным. Он обнаружил себя лежащим на полу рядом с разбросанными кассетами. Голова гудела, во рту был знакомый привкус. Но паники не было. Была лишь легкая досада, как при пробуждении от самого прекрасного сна, сюжет которого уже ускользает.

В дверь постучали. На пороге стояла мама с тарелкой бутербродов. Она взглянула на него, на кассеты на полу, и ее лицо исказилось ужасом.

– Сынок! Опять?! – она чуть не уронила тарелку, бросилась к нему, начала ощупывать его голову, заглядывать в глаза.

Лев медленно сел.

– Мам, все нормально. Просто голова закружилась, упал. Отлежусь – и все пройдет.

Он говорил это спокойно, почти автоматически. Он видел ее страх, видел, как у нее дрожат руки, но внутри себя он не разделял эту тревогу. Для него только что произошло нечто удивительное. Для нее – повторился кошмар.

– Нет, это не нормально! – почти кричала она, и в ее глазах стояли слезы. – Я сейчас позвоню доктору, мы увеличим дозу…

Лев лишь покорно кивнул, позволяя ей хлопотать над собой. Внутри же он чувствовал растущую пропасть. Они говорили на разных языках. Она – на языке болезни, страха, борьбы. Он – на языке… путешествий. Эти «приступы» не были для него симптомами. Они были состояниями. Краткими, драгоценными отпусками из серости и суеты в место абсолютной гармонии.

Он не придавал им значения как болезни, потому что не чувствовал себя больным. Наоборот, в эти моменты он чувствовал себя более живым и цельным, чем когда-либо. Болезнью была сама необходимость возвращаться обратно, в этот мир слез, таблеток и страха.

Когда мама ушла звонить врачу, Лев поднял с пола кассету с записью «Наутилуса». Он смотрел на нее и думал, что эти приступы были для него такой же музыкой. Только музыкой для одного слушателя. Тайной, которую невозможно никому рассказать.

И впервые он подумал, что, возможно, проблема не в нем, а в том, что весь мир договорился считать это чудо – болезнью.